Мифологическая энциклопедияЭнциклопедия
Мифологическая библиотекаБиблиотека
СказкиСказки
Ссылки на мифологические сайтСсылки
Карта сайтаКарта сайта





Пользовательского поиска


предыдущая главасодержаниеследующая глава

Классическая проза Японии

Классическая проза Японии (введение)

Японская классическая проза - интереснейшее и по-своему уникальное явление мировой литературы. Проза в Японии возникла в VIII веке, а уже в самом начале XI века появился огромный многоплановый роман, поражающий и по сию пору удивительным проникновением в психологию своих героев, разнообразием характеров, стилистическим богатством.

Истоки японской прозы - в глубокой древности, в гуще народных сказаний, преданий, в мифах, сказках племен, населявших японские острова.

Японская литература начинается с памятника, где собран, обработан и записан мифологический эпос, - с "Записи древних дел" ("Кодзики", 712 г.) и с исторической хроники "Анналы Японии" ("Нихонсёки", 720 г.). Спустя несколько десятилетий появляется выдающийся памятник народной и авторской поэзии - "Собрание мириад листьев ("Манъёсю").

Необходимость создания такой книги, как "Записи древних дел", была обусловлена исторически.

Во второй половине VII века в Японии завершалась долгая борьба сильнейших родов за власть, складывалось централизованное феодальное государство. Земля в стране принадлежала государству - в лице главы победившего рода, носившего титул "тэнно" (небесный император), жители ее объявлялись подданными тэнно. "Записи древних дел" были призваны обосновать право государева рода на власть, возвести его генеалогию к центральной богине синтоистского культа Аматэрасу.

Молодая японская государственность складывалась под сильным влиянием Китая. Оно проявлялось во всем: в территориальном устройстве, в системе правительственного и чиновничьего аппарата, в законодательстве... Первая столица Японии, город Пара, был построен по образцу танской столицы Чанъань. Китайский язык, китайская письменность, континентальная культура вообще прочно вошли в духовную жизнь японцев.

На китайском языке, по-видимому были записаны не дошедшие до нас древнейшие материалы - "династийные записи" и "исконные слова". Однако произведение, замысленное как "история страны" и предназначаемое для потомков, не могло быть записано на языке, которым владела лишь образованная верхушка, - для него нужна была запись на родном языке" Китайские иероглифы, передавая смысл слова, не воспроизводили японского звучания, которое было особенно необходимо для имен богов и священных предметов. Ведь они представлялись важнейшими древнему человеку, веровавшему в "душу слова". Большую часть "Кодзики", ту, где ведется рассказ о событиях, составитель их Оно Ясумаро записал по-китайски, однако для передачи собственных имен, географических названий, для записи народных песен он использовал те китайские иероглифы, звучание которых соответствует слогам японского слова. В других же случаях он передавал слово иероглифом, соответствующим ему по смыслу, а звучание воспроизводил в специальном примечании, опять-таки используя иероглиф как фонему. Способ записи, примененный О-но Ясумаро, содержал в зародыше всю систему японского письма. Творчески овладев элементами чужой графики, японцы сделали огромный шаг в развитии собственной культуры. В XI веке была создана японская слоговая азбука.

Художественная проза на японском языке периода средневековья, знаменитая хэйанская проза, была написана с помощью этой азбуки.

Период этот - с 794 по 1192 год - называется "периодом Хэйан", по названию столицы, где жили император и окружавшая его аристократия во главе с могущественным родом Фудзивара.

Город Хэйан был построен по образцу старой столицы Нара и великолепной китайской столицы Чанъань. А между столицей и провинцией лежала в эту эпоху глубокая пропасть, и жизнь вне столицы воспринималась аристократией как изгнание и несчастье.

Название "Хэйан" означает "мир" и "покой". Действительно, Япония не знала иноземных нашествий. И все же это название обманчиво: в стране возникали крестьянские волнения, острая борьба за власть шла внутри правящей верхушки между аристократией и набирающими силу поместными феодалами.

В японском литературном наследии эта эпоха представлена многочисленными произведениями, созданными в придворной среде. Но в то же время существовали и другие взгляды на жизнь, близкие к взглядам народа, существовали и другие способы изображения человека и его судьбы. Они нашли свое выражение в первом произведении японской художественной прозы - "Повести о старике Такэтори" ("Такэтори-моногатари") (Термин "моногатари" дословно обозначает "повествование" и прилагается к прозаическим произведениям как малого, так и большого размера. ). Автор повести неизвестен, датируется она лишь приблизительно г- первой половиной X века.

В основе повести лежат сказочные мотивы, и самый сюжет разработан в духе сказки, его отличает вымысел, фантастика. Родиной этих мотивов нельзя считать Японию, по-видимому, он заимствован из буддийской легенды. Но под фантастической оболочкой повести кроется жизненная правда, явственно проступают народные этические воззрения.

Старик-бамбукосек Такэтори и найденная им девочка - лунная фея оказываются носителями лучших моральных качеств. Никто из молодых придворных, сватающихся к красавице, не в силах выполнить заданные ею трудные задачи, совершить подвиг. А ведь способность совершить подвиг обычно характеризует в сказке ее подлинного героя. Красавица отвергает знатных женихов. Так сказка любовно оберегает свою героиню от печальной участи - стать жертвой увлечения недостойных ее людей.

Однако по вполне понятным причинам в хэйанскую эпоху получила преимущественное развитие другая линия художественной литературы - та, где всесторонне изображалась жизнь японской аристократии.

Начало этой линии положила "Повесть об Исэ" ("Исэ-моногатари", конец IX-начало X в.). Уже здесь как в зародыше проявилось то, что стало в дальнейшем характерным для произведений придворной литературы: центральное место в повествовании занимают любовные переживания героя, проза перемежается стихами, на всем лежит отпечаток лиризма.

Эти черты получили такое полное и яркое выражение, какое возможно лишь в выдающемся художественном произведении, в романе "Повесть о блистательном принце "Гэндзи" ("Гэндзи-моногатари", начало XI в.). Детальная картина жизни и быта придворной аристократии, история блестящего принца Гэндзи, его многочисленных любовных увлечений, а затем перелома в его судьбе изображены с такой полнотой и художественным совершенством, что этот роман должен считаться крупнейшим памятником не только японской, но и мировой литературы (См. статью И.И. Конрада "Гэндзи-моногатари". В кн.: "Японская литература. От "Кодзики" до Токутоми". М., 1974, с. 240-241. ).

Образ Гэндзи, созданный на несколько столетий раньше образа Дон-Жуана и в других условиях, является по-своему столь же обобщенным: в нем целиком воплотилась характерная черта хэйанской аристократии - стремление к наслаждению жизнью, доведенное до крайних пределов. Автор тонко мотивирует развитие этой черты у Гэндзи: он - побочный сын императора и потому отстранен от наследования, от государственной деятельности; но именно в силу высокого рождения ему все доступно, а красота и таланты, которыми он наделен, способствуют тому, что Гэндзи не встречает преград в своем стремлении к наслаждению.

Автор романа - придворная фрейлина Мурасаки (Мурасаки Сикибу) - рисует вереницу женщин, ставших жертвами увлечений Гэндзи, она наделяет каждую из героинь романа своими, неповторимыми чертами, глубоко проникая в их внутренний мир.

При всем различии положения и характеров этих женщин в их судьбах есть общее: любовь Гэндзи не приносит им счастья. И хотя Мурасаки - дитя своей среды и эпохи и ей свойствен традиционный взгляд на женщину как "женщину в руках мужчины" (Н.И. Конрад), но гибель содержательной личности, становящейся объектом мимолетного увлечения, вызывает у нее глубокую грусть. В таком изображении женской судьбы сказывается присущий автору глубокий гуманизм, и замысел романа приобретает еще более обобщенное звучание.

Наступает пора старости Гэндзи. Умирают, уходят в монастырь близкие ему женщины. Все явственней проступает к концу романа идея бренности, обреченности всего окружающего. Мурасаки, конечно, не видит, что причина всеобщего упадка лежит внутри самого общества, ей кажется, что Гэндзи виновен лишь в том, что в своем стремлении к наслаждению преступил предел дозволенного, и его - согласно буддийской идее "кармы" ждет неизбежная расплата за содеянное. Но то, что Мурасаки изображает, в действительности есть разрушение целого мира, которому она глубоко симпатизирует и детищем которого она сама является.

Чем же объяснить, что в такую раннюю эпоху в японской литературе уже созрел метод тонкого и детального изображения психологии людей?

Жизнь придворной аристократии была, по выражению Мурасаки, жизнью людей, "имеющих досуг". Эти люди имели возможность удовлетворять свои разнообразные желания, развивать эстетический вкус. В этой среде создается культ любования природой, наслаждения "очарованием вещей" ("моно-но аварэ"). Личность с ее желаниями, мечтами, страстями, со всем ее внутренним миром становится центром создаваемой здесь литературы. Возникают предпосылки для развития психологического метода. Развернутое изображение личной жизни, с богатством ее переживаний, начинает определять собой перипетии сюжета, развитие повествования. Ни ранее, ни позднее - на протяжении веков существования японского феодального общества - не возникало таких условий и, соответственно, таких произведений. В период феодальной раздробленности, например, в XIII-XIV вв., человек выступает в литературе в основном как участник исторических событий, его личная судьба представляет интерес прежде всего в той мере, в какой она связана с судьбой мощных феодальных домов, участником борьбы или вождем которых он является. Исключения здесь редки.

Вместе с тем развитие человека в дворцовой среде было односторонним и глубоко противоречивым. Недаром феодальная эпоха, позже признавшая культурную утонченность "древних", начала с ожесточенного обвинения хэйанского общества в изнеженности и слабости.

В этой среде мужчины были заняты поддержанием дворцового церемониала, дипломатией, интригами, борьбой за власть, иссушающими ум и душу. Система многоженства способствовала укреплению взгляда на женщину лишь как на объект кратковременного любовного приключения. А в жизни женщины была лишь одна область, где создавалась известная возможность проявления личных качеств, - красота, образованность, способность к искусству могли привлечь внимание мужчины и перевесить в его глазах даже недостаток знатности. И поэтическим материалом значительной части литературы этого периода оказалось противоречие между духовным богатством хэйанской женщины и судьбой, которая выпадала на ее долю.

В этом - драма женщины, хотя и не осознаваемая ею. Отсюда - печаль, настроения, глубоко согласующиеся с буддийским догматом бренности всего сущего.

И вот высокообразованная женщина хэйанского двора, стремясь найти выход своим чувствам, обращается к бумаге и туши. Женщины становятся авторами выдающихся произведений этой эпохи. Они создают жанр лирического дневника, насыщенного стихами, раскрывающего тонкий и сложный душевный мир "хэйанской затворницы". Правда, начало этому жанру положил мужчина -один из крупнейших поэтов хэйанского периода Ки-но Цураюки, написавший "Дневник путешествия из Тоса в столицу" ("Тоса-никки", середина 30-х годов X в.). Но автор счел нужным выдать себя за женщину. Думается, к этому его побудило то, что содержанием его дневника стали не традиционные записи об официальных событиях, а лирическое описание его путешествия, его личные переживания.

Для хэйанской эпохи характерно многообразие литературных жанров. Сэй-Сёнагон создает свои знаменитые "Записки у изголовья" ("Макура-но соси", начало XI в.).

Это богатство литературных жанров тоже находит себе объяснение в своеобразии жизни хэйанского общества.

Внутри дворцового круга, внешне изолированного и оторванного от остальной страны, шла по-своему многообразная жизнь. Сюда сходились нити управления страной, приезжали губернаторы провинций и чиновники, сюда приходила китайская культура. Люди, занимавшие в этом мире различное положение, каждый со своим характером, своими пристрастиями и склонностями, пользовались значительной свободой личного общения, и это создавало особую атмосферу, какой не могло быть, например, в замкнутом и самодовлеющем феодальном поместье. Стремясь изобразить этот круг с его сложными внутренними связями "в натуральную величину", Мурасаки развертывает большое художественное полотно. У Сэй-Сёнагон же личность становится тем "магическим кристаллом", через который прихотливо преломляется многообразие окружающих явлений. Личность становится "мерой" вещей, явлений, обычаев. Сэй-Сёнагон рассказывает подчас не о действиях человека, не о событиях его жизни, а о том, "что приятно" или о том, "отчего вчуже берет стыд" или - "глубоко трогает" - мир предстает разложенным на "приятное" и "неприятное". Отказываясь от единого сюжета, связанного с течением человеческих судеб, она группирует явления сообразно своему восприятию: "То, о чем сожалеешь", "То, что приятно волнует". Отсюда - изощренность ее восприятия, фиксирующего даже такие детали, как ощущение, вызванное волоском кисти, попавшим в тушь для письма.

Но и тогда, когда главное место в литературе занимало изображение жизни дворцовой среды, народное творчество не прекращалось. В конце рассматриваемого периода появилось произведение, по-своему свидетельствующее об этом.

Сборник "Стародавние повести" ("Кондзяку-моногатари", приблизительно 60-70-е годы XI в.) принадлежит к повествовательной литературе. Один из его разделов посвящен Индии, другой - Китаю, третий - собственно Японии. Из девятнадцати книг (свитков), первоначально составлявших последний раздел, уцелело семнадцать.

В каждом из рассказов японского раздела идет речь о каком-либо происшествии, часто необыкновенном, даже чудесном, фантастическом. Героями их являются люди из самых различных слоев общества - придворные, ремесленники, монахи, разбойники. Одни рассказы излагают буддийские легенды, повествуют о том, как "богиня Каннон милость явила", о "воздаянии". Другие посвящены "житейским делам". Но везде ощущается обработка в буддийском духе.

В разнородности, тематической и жанровой "пестроте" этих коротких произведений, однако, явственно проступает черта, характерная - и в плане литературы, и в плане истории - для того периода, когда они создавались.

Фантастика рассказов этого сборника снижена, она вдвинута в рамки быта, житейской прозы. Но сама жизнь людей в это время изобиловала случайностями, зачастую менявшими их жизнь с катастрофической быстротой. Рождались устные рассказы о всякого рода происшествиях, подобно тому, как складывались уже в X веке народные китайские рассказы "на рынке и у колодца", то есть в городе и деревне. Устные рассказы записывались. Следы устной традиции сохранились в "Стародавних повестях" - в зачинах ("В стародавние времена... ") и в концовках ("Я рассказал лишь то, что слышал от других").

Этот короткий жанр предполагает иной метод изображения, чем, скажем, роман японской дворцовой литературы, - скупую, а на заре своего развития часто одноплановую характеристику героев, краткую запись сюжета, лаконичный язык. Обработка, которой подверглись рассказы, сказалась также на их композиции: к ним - часто искусственно - присоединялось поучение, буддийская мораль, придавая им назидательный характер. Эта "мораль" сравнительно легко отделяется от сюжета рассказа. А сами рассказы, во всяком случае, лучшие из них, несут в себе бесценные свидетельства о жизни людей своего времени, в том числе и простых людей. Не случайно виднейшие мастера новой японской прозы, как, например, Акутагава Рюноскэ, черпали в этих безыскусных рассказах сюжеты своих произведений.

..."Золотой век" хэйанской аристократии кончался. Невыносимая эксплуатация на государственных надельных землях вынуждала крестьян бежать в отдаленные окраинные поместья, где жилось легче. Там в эту пору складывалось и накапливало силы военно-феодальное сословие - самурайство. Возникали сильные феодальные дома, которые начали претендовать на центральную власть в стране. Раздоры, политические интриги, борьба за императорский трон в дворцовой среде оказались на руку крупным феодалам, и они активно использовали сложившуюся обстановку в своих интересах. Уже к XIII веку сложилась идеология нового сословия. "Среди цветов - вишня, среди людей - самурай", - в такой формуле нашла свое воплощение мысль о превосходстве самураев над простыми людьми. Сложился и кодекс поведения, морали самураев - "бусидо" ("путь воина"). Он был призван внушать беззаветную преданность воина своему начальнику, готовность принести ему в жертву не только свою, но и жизнь своих близких. "Когда стоишь перед господином, не оглядывайся ни на отца, ни на сына", - гласила самурайская пословица.

В результате ряда столкновений японские феодалы разделились на два враждебных лагеря. Предводителем северо-восточного оказался глава сильного дома Минамото, юго-западный возглавил древний дом Тайра. На протяжении десятилетий шла с переменным успехом их жестокая борьба, окончившаяся поражением и гибелью Тайра.

Именно в это время - XII-XIII века - широко развивается эпическое творчество. Странствующие певцы, зачастую слепые монахи, бродили по Японии, они исполняли перед неграмотными самураями свои сказы, повествующие о кровопролитных сражениях и героических подвигах, аккомпанируя себе на струнном инструменте "бива". Постепенно, как это бывало и в других литературах, устные сказы объединялись в циклы и записывались в монастырях, которые в то смутное время являлись культурными центрами. В этом принимали участие люди, сочувствовавшие тому или иному из враждующих лагерей, потомки древних аристократических родов, силой обстоятельств вынужденные искать здесь прибежища, ученые монахи. Вот почему сложившиеся и записанные в XIII веке основные циклы сказаний - "записи о войнах" ("гунки") имеют сложный, своеобразный характер.

В основу этих сказаний легли события феодальных войн, прежде всего борьбы Тайра и Минамото. Им посвящены "Сказание о годах Хогэн" ("Хогэн-моногатари"); (Годы Хогэн - 1156-1158 гг. ) "Сказание о годах Хэйдзи" ("Хэйдзи-моногатари") (Годы Хэйдзи - 1158-1160 гг. ), "Сказание о доме Тайра" ("Хэйкэ-моногатари") и др. Уже в записанном виде эти произведения снова "пошли в народ" и стали разноситься по стране такими же бродячими сказителями.

Гунки отличаются приподнятым гиперболическим стилем, особенно при изображении битв, авторы рисуют силу и ловкость воинов как нечто превосходящее все возможное для обыкновенных людей. Приподнятость придают описанию также ритмически организованные периоды, которыми изобилуют гунки. Так, "Сказание о доме Тайра" начинается стихами, звучащими торжественно и величаво:

 Голос колокола в обители Гион 
 звучит непрочностью всех человеческих деяний. 
 Краса цветков на дереве Сяра 
 являет лишь закон: "живущее - погибнет". 
 Гордые - недолговечны: 
 они подобны сновидению весенней ночью. 
 Могучие - в конце концов погибнут: 
 они подобны лишь пылинке пред ликом ветра. 

((Перев. Н.И. Конрада) )

Наряду с эпизодами, изображенными с большой художественной силой, в гунки содержится много чисто документального материала: выдержки из хроник, длинные списки титулов и званий действующих лиц, истории строительства храмов и т.п. Поэтому при решении вопроса о жанре гунки следует учитывать ту сложную историческую и культурную обстановку, в которой они создавались.

Сюжетом художественного произведения стала историческая борьба, героями - ее деятели. Новое время вовлекло в исторические события огромные массы людей. Эти люди в большинстве своем были неграмотными. Достоверность того, о чем рассказывали им странствующие сказители, играла для них первостепенную роль. Поэтому перечисление титулов и званий предводителей домов и их вассалов давало слушателям возможность составить себе более полное представление о положении и мощи воюющих лагерей. Они слушали рассказ как бы о самих себе и своих противниках. А истории строительства храмов давали им представление о стране, которую они подчиняли себе.

Таким образом, новые произведения несли на себе "родимые пятна" - они характерны для того времени, когда художественная литература об исторических событиях стал выделяться из собственно исторической литературы.

Крупнейшим среди гунки является "Сказание о доме Тайра". Автор рассказывает о Тайра в период их расцвета и могущества, а затем изображает постепенное падение и гибель этого дома в решающем сражении у Симоносекского пролива. Мы видим гигантскую фигуру предводителя рода, Киёмори, с его неукротимыми страстями и неописуемой храбростью. Но автор не скрывает и горечи, рассказывая о его многочисленных прегрешениях, в числе которых и пренебрежение религией, и нарушение вассального долга. Предав огню храм и знаменитую статую Будды в древнем городе Пара, Киёмори затем умирает, словно испепеленный сжигающим его внутренним огнем. В самой смерти его автор воплощает буддийскую идею о неизбежности возмездия.

Повествование строится так, чтобы две главные идеи выступили как выражение мирового закона: идея бренности, непрочности человеческого существования, и мысль о гибельности стремления к власти тех, кто не имеет на нее законного, а в рамках феодальной идеологии - священного права.

Головокружительная быстрота, с которой рушились военная слава и могущество, все, что вчера еще казалось незыблемым, способствовали укреплению буддийских идей о бренности сущего. Судьба правителей из домов Тайра и Минамото трактовалась как доказательство того, сколь гибельна измена феодальному долгу даже для таких могущественнейших князей. "Родительские грехи ложатся и на детей" - эту старинную пословицу приводит автор "Сказания о доме Тайра" в главе "Искупление".

Таким образом, обе идеи, о которых мы говорили выше, представляют, в сущности, две стороны единого мировоззрения: божественная и непреходящая власть принадлежит императору, удел же феодальных властителей, какого бы могущества они ни достигали на краткое время, - бренность. Об этом и вещал колокол обители Гион...

В эпоху феодальной раздробленности и ожесточенных распрей такая критика и взгляд на центральную власть как представительницу "порядка в беспорядке" (Энгельс) могли сочувственно восприниматься и народом.

И все же не следует преувеличивать значение этого. Авторы не могут не любоваться феодальными обычаями и традициями, сверканием мечей и доспехов, зрелищем воинских подвигов. Осуждение жестокостей и измен имеет место лишь тогда, когда они совершаются по отношению к центральной власти или к члену того же феодального рода.

Но не эти идеи и не эти особенности "сказаний" обеспечили им долгую жизнь в истории японской литературы. Причину следует искать в другом - в глубоком и содержательном чувстве, их наполняющем.

Каждая эпоха вырабатывает свой идеал. Для феодализма это - могущественный, справедливый господин и верный вассал. Однако этот идеал в действительности сплошь и рядом нарушался. Ожесточенная борьба японских князей с законным сюзереном - императором - не только являлась преступлением против основного завета - верности, но и вовлекала в неправедную борьбу людей, которые свято соблюдали этот завет но отношению к своему военачальнику. Преданный вассал становился жертвой честолюбивых замыслов своего князя. Верному человеку было трудно выжить в насыщенной коварством и предательством атмосфере междоусобной борьбы князей. Люди, вовлеченные в эту "борьбу, оказывались перед лицом неразрешимых противоречий - и создатели гунки "сумели нанять это.

Вот почему сквозь всю героику, сквозь звон оружия слышится сурово-печальный голос автора, глубоко переживающего трагедию обреченных на гибель. Тысячи людей, составляющие основные силы, цвет и мощь феодального сословия, попадают в трагическое положение - и автор не может не скорбеть об этом. Среди них есть люди, которые, по мысли автора, представляют собой образец ума и рыцарских доблестей, есть любящие, верные женщины. Все они, повинуясь долгу верности, вынуждены служить неправому делу, и в их гибели автор видит неизбежное возмездие, ложащееся на весь род до последнего колена. Такой взгляд на исторический конфликт как порождающий неразрешимое противоречие приводит автора "Сказания о доме Тайра" к художественному отражению событий в плане трагедии, с трагической коллизией, виной и гибелью героев.

Таким образом, гунки стали трагедией, воплощенной в форме военно-феодальных эпопей. И не случайно позднее, когда театр в Японии прошел сложный путь развития от народного игрища, храмового действа, придворного дивертисмента до самостоятельного рода искусства, многие наиболее драматические эпизоды гунки легли в основу его пьес.

Междоусобные войны феодалов, длившиеся в течение всего XIII века, не прекратились и в следующем столетии. Война крупнейших коалиций, всеобщая сумятица, в которую вносили свой вклад и буддийские монастыри, присоединявшиеся то к одному, то к другому лагерю, затянулась. Она уничтожила остатки централизованного управления страной. Япония окончательно вступила в период феодальной раздробленности.

Восстания крестьян, разоряемых жестокой эксплуатацией и длительными междоусобицами, принимают теперь массовый характер, ускоряя расслоение самурайства. Не удивительно, что и в самурайской среде, и особенно в среде придворной аристократии, мысли людей все чаще обращаются к прошлому, к периоду Хэйан, который сквозь даль более чем двух столетий стал восприниматься как "золотой век" культуры. "Только старина близка моему сердцу!" - восклицает автор крупнейшего прозаического произведения XIV века, "Записок от скуки" ("Цурэдзурэгуса"), Кэнко-хоси.

Кэнко - "мирское" его имя Канэёси - происходил из старинного рода Урабэ и был близок ко двору, но позже постригся в монахи. За свой выдающийся поэтический дар он был назван одним из "четырех небесных владык японской песни". Однако основную известность он снискал как автор "Записок от скуки" (Название происходит от первых слов произведения: "Когда одолевает скука... " ).

Глубокое чувство разочарования, понятное у представителя одной из древних фамилий, в полной мере испивших чашу превратностей судьбы, рождало стремление к философским раздумьям, обращало мысли к буддийской идее бренности мира, как объяснению причин падения власти родовой аристократии. Вместе с тем ощущение неизбежного конца заставляло особенно дорожить тем немногим, что еще оставалось, не пренебрегать радостями жизни, хотя бы и скромными. Подобные идеи явственно прослеживаются в творчестве Кэнко. Отсюда - противоречивая оценка его личности и мировоззрения в японской и европейской науке: одни считают его отрешившимся от мирских благ философом, другие видят в нем человека, подверженного всем слабостям человеческой натуры.

Однако самой характерной чертой, проходящей через все произведение Кэнко, думается, следует считать его стремление понять человеческую природу во всех ее проявлениях, часто противоречивых, показать сложность духовного мира человека и многообразие восприятия им окружающего. Вероятно, именно здесь заключена причина того, что "Записки от скуки" выдержали самое трудное испытание - испытание временем: их читали во все последующие века, их высоко ценят и в современной Японии, как один из выдающихся памятников средневековой литературы.

Двести сорок три отрывка ("дан"), составляющие книгу Кэнко, разнообразны по содержанию: тут и рассказы о различных событиях прошлого, и размышления о людях, их нравах и обычаях, о старом и новом, литературные реминисценции и наблюдения над природой. И каждый отрывок несет в себе глубокое философское наблюдение. Толпа простолюдинов, глазеющая на скачки и сгрудившаяся так, что яблоку негде упасть, расступается перед человеком, высказавшим мудрую мысль, показывая этим ему свое уважение. "Человек ведь не дерево и не камень: бывают минуты, когда он не может не поддаться чувству", - заключает Кэнко. Он нагибается над раковинкой, попавшейся ему на дороге, и внимательно рассматривает это крохотное произведение природы. Ничто окружающее, как бы мало оно ни было, не кажется ему ничтожным, не заслуживающим внимания.

Появление в это время произведения в жанре эссе нельзя считать случайным. Ушел в прошлое XIII век, когда самурайство выступило на историческую арену и был создан трагический эпос о кровопролитных битвах. В XIV веке самурайство, еще сильное политически и экономически, уже пережило свой наивысший подъем. Страна устала от бесчисленных феодальных сражений, грозный гул крестьянских восстаний временами заглушал их шум. Стремление найти в это переходное время непреходящие ценности побуждало отойти от традиций военно-феодальной литературы, интересовавшейся человеком прежде всего как представителем рода и носителем характерных для него качеств, и обратиться к отдельному человеку, пристально вглядеться в его духовный мир, раскрыть его сложность, будь это даже простолюдин из толпы. Размышляя над разнообразными случаями из жизни или предаваясь воспоминаниям о прочитанном и услышанном, автор приходит к мысли о ценности человека, о важности полного и многообразного восприятия всего окружающего, - и это, как в осколках зеркала, отражается в "Записках" монаха Кэнко. Творчество Кэнко прокладывало путь к дальнейшей гуманизации японской средневековой литературы. Новых вершин этот процесс достигнет в творениях выдающихся мастеров культуры позднего средневековья, и среди них - прозаика Ихара Сайкаку.

Японская литература развивалась в особых условиях. В период, когда рост буржуазных отношений привел к превращению городов в экономические и культурные центры, Япония была "изъята" из общего процесса мировых сношений. Правители из феодального дома Токугава (1603-1867), стремясь задержать развитие новых отношений, изолировали Японию от стран, ранее вставших на путь буржуазного развития. Тем значительнее подвиг людей, сумевших и в этих условиях прийти к новому пониманию действительности, - мыслителей Араи Хакусэки, Андо Сёэки, драматурга Тикамацу Мондзаэмона, поэта Мацуо Басё и прозаика Ихара Сайкаку (1642-1693).

Сайкаку начал свой творческий путь как поэт и за поразительный дар поэтической импровизации получил прозвище "Мастера двадцати тысяч строк". Но после ряда семейных несчастий Хираяма Того (таково было, как предполагают, настоящее имя Сайкаку) оставил свои дела на попечение приказчиков и стал подолгу странствовать по Японии. В возрасте сорока одного года он написал свой первый роман. Сайкаку прожил после этого немногим более десяти лет, но за это время успел изменить облик японской прозы.

Бережливые отцы семейств и жрицы любви, чистые сердцем девушки и беспутные гуляки, трудолюбивые ремесленники и сметливые приказчики - весь пестрый мир средневекового города теснился у порога большой литературы, и Сайкаку раскрыл для него страницы своих произведений. Настойчивая тенденция Сайкаку показать силу стремления человека к личной свободе, к свободному чувству противоречила строгим догмам конфуцианской морали, являвшейся в период правления Токугава государственной идеологией. Отсюда - запрещение произведений Сайкаку, указ о котором был издан в 1791 году, - еще одна попытка сковать свободный дух горожан, так ярко выразившийся в творчестве великого прозаика.

Для жизни и быта феодально-абсолютистской Японии XVII века характерны были резкие контрасты. По-прежнему надменно держались дворяне-самураи, но они разорялись, а купцы, не обладавшие политическими правами, наживали состояния. За подачу крестьянской петиции угрожала смертная казнь, но сто шестьдесят восстаний потрясли страну в течение одного века. Уличенная в прелюбодеянии женщина подлежала казни, но в городах процветали кварталы публичных домов.

Потребности и желания горожанина, стесненные бесправием, мелочной регламентацией его обыденной жизни - вплоть до запрещения носить шелковую одежду - искали выхода. И зачастую стремление к свободе личности выливалось в желание свободы в области чувства. Люди из молодого и богатого сословия стремились вырваться из пут, им казалось, что они найдут желанную свободу в неограниченном проявлении чувственности, в разгуле.

В первом же прозаическом произведении "Мужчина, предавшийся любовной страсти" ("Косёку итидай отоко", 1682) Сайкаку нарисовал картины жизни "веселых кварталов", очертил портрет героя своего времени.

Шесть столетий назад фрейлина Мурасаки создала роман о молодом человеке, посвятившем свою жизнь погоне за любовными наслаждениями. Но Сайкаку жил в другую эпоху и лепил образ своего героя из другого материала. Мурасаки рисовала мир придворных, далеких от реальной житейской борьбы. За внешним блеском их жизни, за культом "очарования вещей" и любовных наслаждений уже явственно ощущался общий упадок, звучала пессимистическая философия бренности всего земного. Жажда наслаждений героя Сайкаку питается другим - избытком сил подымающегося сословия, стремлением высвободиться из-под влияния феодальной морали. И если Мурасаки идеализирует своего героя, то в изображении Ёноскэ, героя романа Сайкаку, явственно слышатся сатирические нотки.

Зорко подмечая новые черты характера, формировавшиеся в его время, Сайкаку создал тип предприимчивой, сметливой обитательницы "веселых кварталов" - это героиня повести "Женщина, несравненная в любовной страсти" ("Косёку итидай онна", 1686).

За откровенным, напоминающим исповедь рассказом состарившейся куртизанки перед читателем - впервые в японской литературе - раскрываются мысли и чувства женщины, которую бедность толкнула на путь продажной любви. Все, чего она достигает в высшие моменты своей жизни, достается ей не по праву рождения, не переходит по наследству от предков, - она обязана своими удачами самой себе, своей красоте, сообразительности, энергии. Не удивительно, что в ней укореняется чувство собственного достоинства, мысль, что она - полноценный человек. Но тем горше для нее падение на самое "дно", сознание тщетности всех ее усилий. Ее судьба выступает как поистине трагическая.

Проводя свою героиню через различные приключения в домах знати и духовенства, Сайкаку как бы раздвигает сословные перегородки, и перед читателем разворачивается широкая картина жизни феодальной Японии, вскрываются разъедающие ее пороки, которые Сайкаку изображает с откровенной насмешкой и осуждением.

Круг зрения большого художника, конечно, не ограничивался миром "веселых кварталов". Писатель показал, что сила характера, активность в борьбе за свое личное счастье стали свойственны и обитательнице городского купеческого дома. Эта тема с большой остротой раскрыта в известном цикле новелл Сайкаку "Пять женщин, предавшихся любовной страсти" ("Косёку гонин онна, 1686). Героини этих новелл уже не те покорные исполнительницы мужской воли, которых изображала литература Хэйана, в первую очередь, Мурасаки. Теперь женщина хотела любить по своему выбору. И каждая из героинь этих новелл активно проявляла свои чувства и желания, выступала смелой вершительницей своей и чужой судьбы. Но ее стремления не могли увенчаться успехом. Сайкаку показал в своих новеллах, что трагично само положение женщины, при котором любая случайность, первое же проявление своей воли приводят женщину к гибели. Он выступил здесь как глубокий гуманист, утверждающий ценность человеческой личности со всем ее внутренним миром, как большой художник, раскрывающий красоту свободного чувства.

Но в то же время Сайкаку предстает и как защитник интересов городского сословия, к которому он принадлежит, и он советует женщине слушаться, старших в семье, а мужчине - остерегаться "проказ" и "хитростей" женщин…

Эта черта особенно сказалась в таких произведениях Сайкаку, как сборник притч и преданий под многозначительным названием "Вечная сокровищница Японии" ("Нихон эйтайгура", 1688) и "Двадцать рассказов о непочтительных детях в нашей стране" ("Хонтё нидзюфуко", 1686). В первом из них он рассказывает о "домах, где водятся деньги", об удачах и разорениях купцов, чтобы преподать своим собратьям-горожанам полезные советы и нравоучения. "Все сейчас тянутся к роскоши не по средствам. Нехорошо это!" - говорит он. Ведь горожанин - не самурай, родословную ему заменяют деньги. Поэтому, если он беден, он "хуже того, кто в праздник обезьяну водит, людей развлекает. Главное - стремиться к удаче, искать богатство".

Близки по замыслу к "Вечной сокровищнице" и рассказы о "Двадцати непочтительных детях". "Нечего на меня надеяться, сами себе добро наживайте", - такие слова вкладывает Сайкаку в уста богини милосердия Кан-нон. Дети не должны легкомысленно растрачивать богатство, нажитое родителями: сохраняя предписанную конфуцианской моралью почтительность, они должны поддерживать процветание дома, способствуя этим усилению всего сословия горожан, - таков сугубо рационалистический вывод, который делает Сайкаку. Мораль молодого японского бюргерства еще несет на себе отпечаток средневековой ограниченности, узости, скопидомства, и это сказывается во взглядах Сайкаку, вступая в противоречие со стремлением писателя способствовать свободному развитию человека. Свод правил трезвой купеческой морали представляется ему "вечной сокровищницей" жизненной мудрости.

Но и здесь мы находим свидетельства более широких устремлений Сайкаку: мало проку, говорит он, плавать лишь по "узенькой канавке" вокруг дома - надо добраться до "Острова сокровищ". Это высказывание знаменательно: "узенькая канавка" вокруг дома - это Сэто, Внутреннее море Японии, а "Остров сокровищ" - Нагасаки, единственный из портов страны, имевший право в период изоляции Японии вести широкую торговлю с иноземными купцами. Но, думается, и это нельзя понимать буквально. Не правильнее ли увидеть здесь иносказание - намек на то чувство стеснения, которое должна была вызывать у Сайкаку, как и у многих его современников, искусственная изоляция страны, невозможность увидеть широкий мир за ее пределами? Вся направленность его произведений побуждает нас придать этим словам более широкий смысл.

В огромной книге мировой литературы немало ярких страниц принадлежит писателям, жившим на рубеже нового времени в быстро развивающихся городах. Внутри феодального общества рождались новые классы, шла борьба за свободу обмена и общения, а это привело и к обмену духовными ценностями, к стремлению учиться у современников из тех стран, которые раньше вступили на путь развития новой культуры. Не случайно, например, образ Дон-Жуана, человека, не ставящего ни во что законы общества, преступающего их, бросая вызов ханжеству и гнетущей морали феодализма, привлек внимание поэтов и писателей разных народов. Жанр плутовского романа, возникший в Испании, нашел распространение во французской литературе XVII века, в ней получил дальнейшее развитие сюжет о злоключениях бедного плебея или разорившегося дворянина, отвоевывающего себе счастье лишь благодаря своей изворотливости. В Англии, где буржуазные отношения развивались сравнительпо быстро, рождается роман Дефо "Молль Флендерс", героиня которого, воровка и куртизанка, чувствует себя полноправным членом общества и требует признания своих прав. Широко развивается и жанр новеллы, одним из излюбленных сюжетов которого становится рассказ о тех, "чья любовь имела несчастный исход" ("Декамерон", "Венецианский мавр" Джеральди, "Несчастные влюбленные" Салер-нитано). Эти сюжеты, созданные в Италии, вдохновляют писателей других стран.

"Все сословное и застойное исчезает, все священное оскверняется, и люди приходят, наконец, к необходимости взглянуть трезвыми глазами на свое жизненное положение и свои взаимные отношения", - пишут Маркс и Энгельс ("Манифест Коммунистической партии"). Так возникает тяга к жизненной правде, а процесс мирового общения ускоряет складывание в литературе нового метода - создание обобщенных, типизированных образов людей, действующих в типических обстоятельствах.

Под пером Сайкаку возникают также обобщенные новые образы: безудержно предававшегося любовной страсти купеческого сына Ёноскэ; образ вышедшей из низов куртизанки; образы простых горожан и горожанок, типичных детей своего времени и своей среды. Культурная изоляция Японии в XVII веке, застойные формы, которые приобрел японский феодализм, не могли не отразиться и на творчестве Сайкаку. Так, образ Ёноскэ значительно уступает в широте образам его собратьев в европейской литературе: он не наделен чертами сознательного свободомыслия и атеизма. Но Сайкаку сумел раскрыть трагизм столкновения новых характеров со старыми общественными нормами. Он показал губительное влияние общественных условий на судьбу человека из низов ("Женщина, несравненная в любовной страсти"). В его новеллах история любви простой горожанки вышла за пределы тесного семейного мирка и достигла высоты подлинной драмы. Сайкаку создал подлинно новый художественный метод в японской прозе и поднял на небывалую высоту новеллу и повесть.

Название, под которым произведения Сайкаку остались в истории японской литературы, раскрывает направленность его метода: они именуются "повестями о нашей жизни" ("укиё-дзоси"), именно о земной, реальной жизни, которую буддийская идеология обозначала, как "укиё" - бренную, суетную, противопоставляя ее "истинному и абсолютному миру", нирване. Эта "земная жизнь" была для Сайкаку жизнью развивающегося торгового города, и писатель показал, что литература может найти в ней неисчерпаемый материал.

Таким образом, великий японский прозаик Сайкаку перешагнул в своем творчестве тот историко-культурный рубеж, по одну сторону которого остается средневековое мышление человека, а по другую начинается идеологическая борьба с этим мышлением в науке, философии, искусстве и литературе.

Е. Пинус

предыдущая главасодержаниеследующая глава






© Злыгостев Алексей Сергеевич, дизайн, подборка материалов, оцифровка, статьи, разработка ПО 2001–2017
Елисеева Людмила Александровна консультант и автор статей энциклопедии
При копировании отдельных материалов проекта (в рамках допустимых законодательством РФ) активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:
http://mifolog.ru/ 'MIFOLOG.RU: Иллюстрированная мифологическая энциклопедия'
E-mail для связи: webmaster.innobi@gmail.com