Мифологическая энциклопедияЭнциклопедия
Мифологическая библиотекаБиблиотека
СказкиСказки
Ссылки на мифологические сайтСсылки
Карта сайтаКарта сайта





Пользовательского поиска


предыдущая главасодержаниеследующая глава

Повесть о верной Чхунхян, не имевшей себе равных ни прежде, ни теперь

Неизвестный автор

Рассказывают, что во времена государя Инджо из династии Ли у правителя города Намвона провинции Чолладо был сын шестнадцати лет. Красивый, как знаменитый Ду Му, с лицом прекрасным, словно чистый нефрит, он к тому же и стихи писал, как прославленный китайский поэт Ли Бо. Все дни юноша проводил в комнате для занятий и усердно учился.

Стояла чудесная пора цветения ив - благоуханная весна. Ликовало все живое - даже травы и деревья. У барсука появилось четверо внучат, а жаба вывела детенышей - вот какое это было время! И юношу охватили весенние чувства, он позвал слугу, чтобы пойти полюбоваться природой.

- Я хотел бы осмотреть места, которыми славится твоя провинция, расскажи мне о самых красивых!

- Говорят, будто великолепный вид открывается с башни Пубённу в Пхеньяне, хвалят храм Мэвольдан в Хэджу, башню Чхусонну в Чинджу, террасу Кёнпходэ в Канныне, монастырь Наксанса в Янъяне, бухту Самильпхо в Когёне, беседку Чхонсок-чон в Тхончхоне, башню Чуксору в Самчхоке, беседку Вольсон-джон в Пхёнхва, беседку Манъянджон в Ульджине и беседку Чхонганджон в Кансоне. Но особенно славится по всем восьми провинциям необыкновенной красоты пейзаж, которым можно полюбоваться с нашей башни Кванхаллу; место это по красоте уступает лишь Цзяннани.

- Если это на самом деле так, как ты говоришь, - сказал юноша, - давай отправимся к башне Кванхаллу! Хочу насладиться прекрасными видами.

Вслед за слугой он весело зашагал по дороге. Он ступал легко, будто ласточка, порхающая под весенним ветерком среди нежных ив. Приблизившись к башне Кванхаллу, юноша обошел ее вокруг, потом подозвал слугу:

- Какой великолепный вид! Зачем нам стремиться к прославленной Юэянской башне и террасе Фениксов или к пейзажу, который открывается с башни Желтого журавля и с террасы Гусу?

Хитрец-слуга солгал:

- Здесь так красиво, что в ясную погоду, когда рассеиваются туман и облака, сюда спускаются небожители.

- Да, здесь удивительно красиво, - согласился юноша.

Был как раз праздник - пятый день пятой луны. Местная ки-сэн Чхунхян нарядилась, нарумянилась и отправилась покачаться на качелях. С ее прелестным обликом могла бы соперничать лишь красота весны, он затмевал пышное цветение вокруг. Брови дугой - будто темные вершины гор, а белые зубы и алые губы напоминали чуть приоткрывавшийся за ночь бутон персика с каплями холодной росы на лепестках. Волосы - темные тучи - она расчесала гребнем в форме полумесяца с вырезанными на нем драконами, а потом заплела в косы, широкие, как гладильные доски, и завязала фиолетовыми лентами. На ней была накидка из белого шелка, отделанная двойной строчкой, шелковая нижняя кофточка, шелковые же короткие шаровары под верхними шароварами из белого шелка. И еще - нарядная кофточка из тонкого китайского шелка и синяя юбка вся в мелкую складку. На голове - шелковый платок, а на ногах - нитяные носки и лиловые башмачки...

Спереди к волосам были приколоты украшения из бамбука, сзади прическу схватывали золотые шпильки в виде фениксов, на пальце красовалось нефритовое кольцо, в ушах сверкали сережки полумесяцы-ни дать ни взять сокровища из королевских кладовых! А нефритовый ножичек был привязан к поясу пятицветной шелковой нитью, словно знак воинской доблести у генерала, словно колчан у воинов с северных и южных границ!

Как восхитительно поднялась она легкой походкой на зеленые холмы, нарвала букет цветов, искупалась в прозрачной-прозрачной воде у девяти излучин, а потом набрала на берегу гальки и вспугнула иволгу, притаившуюся среди ив! Полная восторга, бродила Чхунхян в дальних горах. В безлюдной чаще нежными нефритовыми ручками ухватилась она за веревки от качелей, и, оттолкнувшись, устремилась ввысь. На лету она постукивала одпа о другую ножками, а когда задевала ветви цветущего персика, его лепестки дождем сыпались на землю. Девушка качалась с таким упоением, что не заметила, как у нее из прически выпала золотая шпилька и с нежным звоном ударилась о камни.

А юноша Ли любовался красотами природы, вспоминал строки стихов и вдруг заметил, что среди зелени какая-то красавица качается на качелях. Он обрадовался и тотчас позвал слугу.

- Что это там такое?

- Где? - спросил слуга.

- Вон там, что это виднеется? Может, это фея спустилась с небес?

- Здесь ведь не священные горы Пэнлай, Фанчжан и Ин-чжоу, - ответил слуга, - как же могла очутиться здесь фея?

- Тогда, быть может, это золото?

- Говорят, "золото встречается на реке Лишуй", - заметил слуга, - а здесь нет Лишуй. Откуда же взяться золоту?

- Может, это нефрит?

- Говорят, что нефрит находят в горах Куньлунь, а это ведь не горы Куньлунь! Как мог попасть сюда нефрит?

- Тогда что же это такое? Не дикая ли роза?

- Ведь здесь нет чистого морского песка, откуда же взяться розе?

- Наверное, это оборотень!

- Тут не крутые скалистые горы, откуда же здесь быть оборотню?

- Так что это, наконец? - разгневался Ли.

- Ах, это, - спохватился слуга. - Да это же Чхунхян - "Весенний аромат". Дочь здешней кисэн Вольмэ.

- Прекрасно, - воскликнул юноша, - раз это певичка, нельзя ли на нее взглянуть? Ну-ка позови ее!

Слуга, причмокнув от удовольствия, наломал целую вязанку дубовых веток и направился к Чхунхян со страшным шумом, чтобы привлечь ее внимание. Подойдя поближе, он козырьком приставил руку к глазам и заорал:

- Чхунхя-я-ян!

Чхунхян испугалась и спрыгнула с качелей. - Кто меня зовет?

- Молодой господин Ли, - ответил слуга. - Важное дело есть! Пойдем скорее!

- Вот негодник! Ты зачем меня напугал? Даже не покачалась вволю. Что тебе за дело, весенний ли я аромат или другой какой?.. Зачем ты наболтал обо мне молодому господину Ли?

- Устроила бы свои качели где-нибудь в укромном местечке, - возразил слуга. - А то вот сын правителя, господин Ли, захотел полюбоваться природой, поднялся на башню Кванхаллу и вдруг видит, что среди зелени твой зад мелькает. Велел сию же минуту тебя позвать. Не пойти никак нельзя! Пусть даже хлынет дождь, господин Ли все равно не уйдет отсюда, теперь для него здесь будто обитель бессмертных! А ты, уж если разоделась в шелка, так не выставляй хоть наружу свою задницу. Молодой господин приклеился глазами к твоей левой ягодице - и забыл обо всем на свете! Разве тебе это не по нраву?

Пришлось Чхунхян подвязать пестрой шелковой лентой свои косы и заколоть на затылке. Нежной нефритовой ручкой она подобрала подол синей шелковой юбки и, прижав его к груди, пошла грациозной походкой. Вслед за слугой ступала она по дороге, залитой солнцем, словно большая черепаха по белому песку, будто ласточка по балке дворца Дамин. Перед входом в башню Чхунхян остановилась и почтительным поклоном приветствовала юношу. А тот, едва глянул на нее - в глазах у него померкло, и он прокричал что было мочи:

- Эй, слуга! Так-то выполняешь приказание? А ну, быстро проведи барышню наверх!

Пришлось Чхунхян подняться на площадку. Усадив ее, юноша обратился к ней с вопросом:

- Сколько тебе лет? Как тебя звать?

И Чхунхян нежным голоском ответила:

- Лет мне дважды по восемь, а звать - Чхунхян.

Юноша улыбнулся.

- Дважды по восемь - значит, шестнадцать. Мне тоже шестнадцать, значит, мы с тобой одногодки! Вот удача! Зовут тебя Весенний аромат, ты прекрасна так же, как и твое имя. До чего ж ты хороша, просто загляденье! Но пройдут годы, и станешь ты вроде совы на трухлявом дереве или одинокого журавля, будешь как бесприютная ласточка на веревке. А когда у тебя день рождения?

- Мой день рождения летом в начале четвертой луны, в восьмой день, в час Мыши, - ответила Чхунхян.

- В четвертой луне? - воскликнул юноша. - Ведь мы с тобой родились в одну и ту же луну, да нам судьбой назначено стать мужем и женой! Досадно только, что день и час не совпадают.

Юноша, сидящий перед Чхунхян, был очень хорош собою - прямо Фань Куай, который на пиру в Хунмэне смерил гневным взглядом Сян Юя и, прищурив глаза, выхватил большой меч и исполнил танец - ну точь-в-точь старый дракон из озера Девяти драконов, который, пробудившись от сна, играет с драгоценной жемчужиной, исполняющей любые желания. Он был как белолобый тигр с темных круч, который утащил собаку и забавляется с ней. Ли не сиделось на месте, и он снова заговорил:

- Я не просто пригласил тебя. Ведь, когда мы жили в Сеуле, я в третью луну, в сезон весеннего ветра - зеленеющих ив и благоуханных цветов, в десятую луну - время осенних ветров и желтых хризантем, все дни проводил в харчевнях да в зеленых теремах, знавал необыкновенных красавиц и смотрел на время, как на легкий танец. А теперь увидел тебя - и все другое перестало для меня существовать. Душа моя пришла в смятение, полна страстными чувствами. Пусть свяжут нас единою нитью Лунный старец, струна от цитры Чжо Вэнь-цзюнь. Соединим свои жизни союзом на сто лет!

Чхунхян, выслушав его, нахмурила тонкие брови-бабочки:

- Хоть я и певичка, но душа моя чиста, как небесные ворота, что у Полярной звезды, и наложницей я не стану! Вы хотите, чтоб мы дали друг другу клятву, но я не могу уступить вашему желанию!

- Мы с тобой, конечно, не сможем исполнить все шесть свадебных церемоний, - снова заговорил юноша, - но наш союз будет настоящим! Не стоит зря терять время, соглашайся!

- А если после того, как я соглашусь, - возразила Чхунхян, - вашему отцу придется уехать в столицу? Ведь вы тоже поедете за ним! Потом женитесь на девице из знатной семьи, и души ваши будут звучать в лад, как гусли с цитрой. Разве вспомните вы тогда о жалкой наложнице вроде меня? Не останется у меня никакой надежды, и буду я одна, неприкаянная, как желудь в собачьей похлебке. Давайте уж лучше этого не делать!

Юноша опять начал ее уговаривать:

- Если даже случится беда и папаша отправится в столицу, неужели я брошу тебя и уеду? Конечно, я должен буду ухаживать за своей матушкой, но ты поедешь вместе со мной в повозке, запряженной парой. Янбан на ветер слов не бросает. Соглашайся скорее!

- Чего там ждать, пока тушь прокиснет или загустеет и ее придется подогревать. Поклянитесь, как в управе, и напишите обещание о том, что никогда меня не забудете!

Юноша обрадовался, разгладил бумагу, растер тушь "слюна дракона" и, обмакнув в нее кисточку из шерсти ласки, одним взмахом написал: "В такой-то год, такую-то луну и день обещаю Чхунхян никогда ее не забыть. Желая полюбоваться природой, я поднялся на башню Кванхаллу и встретил супругу, суженую Небом. Все чувства мои пришли в смятение, и я заключил с ней союз на сто лет. Клянемся умереть, если когда-нибудь случится беда и мы нарушим клятву!"

Чхунхян взяла бумагу, сложила и спрятала в карман.

- Я низкого происхождения. Если пойдут слухи и ваш отец обо всем узнает, мне, одинокой, останется только умереть. Прошу вас, будьте осторожны!

Юноша ответил на это:

- Папаша сам в молодости был гулякой, ходил по зеленым теремам, и хоть сейчас он этого не помнит, но, бывало, захаживал в самые захудалые публичные дома! Так что ты не беспокойся!

Так они беседовали между собой, а под конец юноша спросил:

- А где твой дом?

Чхунхян взмахнула прелестной ручкой.

- Минуете ту горку и еще вон ту, потом опять будет горка, когда пройдете ее, увидите тенистую бамбуковую рощу. Там среди платанов и будет мой дом.

Проводив Чхунхян, юноша вернулся в комнату для занятий, но душа его была полна смятения. Тогда, чтобы успокоиться, он решил заняться книгами, разложил их, но в каждой строчке, в каждом иероглифе он видел только Чхунхян. Один иероглиф, другой... одна строчка, другая - и все Чхунхян! Он рассердился и решил во что бы то ни стало заставить себя читать.

- "Небо - чхон, земля - чи, темный - хён, желтый - хван... " "Среди всего сущего на небе и земле самое ценное человек!.. " "Небесный государь правил под покровительством стихии "дерево". Он придерживался принципа недеяния и воздействовал на подданных собственным нравственным примером... " "В чем сущность пути Неба? Начало, развитие, выявление, завершенность - вот в чем сущность пути Неба... " "Книга обрядов" - основа человеческой жизни... " "Путь "Великого учепия" - в достижении высшей радости... " "Философ сказал: "Разве не радостно учиться с постоянным упорством и прилежанием?.. " "Мэн-цзы представился лянскому правителю Хуэй-вану. Правитель сказал: "Вы пришли, не посчитав далекими тысячу ли. Могу ли я предположить, что у вас найдется нечто, способное принести выгоду моему царству?"

 "Утки крякают в камышах речных. 
 Остров маленький. Там гнездо у них. 
 Эта девушка хороша, скромна. 
 Эту девушку полюбил жених"

( Перевод Вл. Микушевича. )

Сказано: "Изучая древность, мы находим, что государь Яо... " "Юань - суть, хэн - суть, ли - суть, чжэн - суть... " А! Не охота мне читать эти книги!

Все иероглифы у него перепутались. Иероглиф "небо" превратился в "большой", написано "Краткая история" - ему кажется "разбой", "История Китая", а он читает "высохшая слива", "Беседы и суждения", а ему кажется "окунь", написано "Мэн-цзы", а ему мерещится "дикий мандарин", "Книгу песен" он прочитал как "шелковая штора", а "Книгу перемен" - как "соломенный плащ", и неизменно всюду ему виделась Чхунхян. Он так страстно желал ее увидеть, как жаждали дождя во время Семилетней засухи, как жаждали солнечных лучей во время Великого девятилетнего потопа, как мечтают об искорке света безлунной зимней ночью. Слуги, чиновники, стражники уездной управы - все стали похожи на Чхунхян, и в домашних он тоже видел одну Чхунхян! Что и говорить, ведь ему так хотелось встретиться с ней хотя бы на мгновение! Юноша не мог усидеть на месте и, не выдержав, громко закричал, что хочет увидеть Чхунхян. Его крик услышали в управе, правитель позвал слугу и приказал:

- Сходи быстрей в комнату для занятий и разузнай, почему это молодой господин не занимается, а орет во все горло, что хочет кого-то там увидеть?

Слуга вошел в комнату для занятий и передал молодому господину слова отца.

- Скажи, - ответил юноша, - что я читал и очень мне захотелось заглянуть в песню "Седьмая луна" из "Книги песен", вот я и кричу "хочу увидеть". - Тут он позвал своего слугу и спросил: - Когда же сядет солнце?

- Сейчас солнце яркое и стоит высоко, - отвечал слуга, указывая на небо.

Юноша вздохнул.

- Хлопнуть бы этот день по загривку, чтобы быстрее убирался. Привязали его, что ли, почему он так лениво уходит? Какой скверный характер у этого дня!

Вскоре слуга принес столик с ужином.

- Рис там или что-нибудь другое? А солнце-то долго еще собирается оставаться? - снова спросил юноша.

- Солнце село в Сяньчи, луна взошла над восточными вершинами.

Дождавшись, когда в управе подадут сигнал к окончанию службы, Ли тайком перелез через ограду и вслед за слугой кружным путем побежал прямо к дому Чхунхян.

А Чхунхян тем временем, прислушиваясь к шепоту в бамбуковых зарослях, полуоткрыла затянутое шелком окно и, положив на колени комунго, стала наигрывать мелодию о тоске ожидания. В этот момент Ли подошел к дверям и позвал мать Чхунхян. Та вышла.

- Да, никак, это молодой господин? - И сделала вид, будто испугалась. - Вот беда-то, ведь если правитель узнает, что вы приходили, нас с дочкой до смерти изобьют! Уходите скорее!

- Да ничего не случится, - успокоил ее юноша, - давайте войдем в дом.

Он остановился перед матерью Чхунхян, а она, втайне желая пригласить его, проговорила:

- Ну, уж так и быть, зайдите на минутку.

Юноша стал внимательно разглядывать дом Чхунхян. Рядом с гостиной, в которую вели большие квадратные двери, прилепилась маленькая комнатка для прислуги; в ней в несколько ярусов стояли стенные шкафчики, а в кухне под потолком была пристроена кладовка... Веранда имела выход в сад, над ней изогнутая стреха, а переплет на раздвижных стенках сделан в виде буддийского знака из четырех "г". Потолок оклеен промасленной бумагой, а украшенные картинами стены - бумагой с узором в виде водяных каштанов.

На одной картине был изображен правитель округи Пэнцзэ, цзиньский отшельник Тао Юань-мин, плывущий осенней лунной ночью на лодке в Сюньян. На другой - художник запечатлел эпизод из "Троецарствия": Лю Сюань-дэ из ханьской императорской фамилии пожелал навестить учителя Во-луна - "Лежащего дракона", жившего в Наньяне, в домике, крытом травой, и отправился в путь на своем верном коне по кличке "Красный заяц", невзирая на снег и ветер. Следующая картина была посвящена Цзян-тайгуну, который бедствовал восемьдесят лет: в камышовой шляпе набекрень он на реке Вэйшуй, забросив в воду удилище без лески, ожидает чжоуского правителя Вэнь-вана. И еще одна картина изображала Сонджина - ученика настоятеля Юкквана в тот самый момент, когда он повстречал восемь фей, Юккван развеял их души среди белых облаков, а потом соединил опять.

В виде пожелания счастья на свитках были нарисованы десять символов долголетия - солнце, журавль и другие, над кухонной дверью висело изображение духа - хранителя очага, у входа в кладовую - золотой свиток с пожеланиями счастья на десять тысяч лет. И тут и там красовались надписи: "Подношу родителям чашу с настоем травы долголетия с Трех гор" и еще: "Продление жизни седовласым родителям на тысячу лет и их внукам на десять тысяч лет". У центрального входа висели таблички с надписями: "Ветры и дожди - все в свое время", "Урожайный год", у больших ворот - "Процветание и покой", а рядом: "Народ живет в довольстве". Над дверью была прибита дощечка с пожеланием успешно сдать экзамены и обрести богатство. Позади дома, на восточной горке прилепилась "Беседка в горах", а у лотосового пруда перед домом - "Беседка среди лотосов", к ней вели ступени из песчаника. Здесь парами летают мандаринские утки, резвятся и плещутся в воде золотые рыбки, похожие на пиалы, цветут разные цветы и травы. На восточной и западной стороне гнездятся белые цапли, на юге - ибисы, а на севере из тонких ветвей бамбука выглядывает длинноногий журавль. Повсюду цветут хризантемы, завезенные из столицы, раскинули ветви столетние сосны, коричные деревья и рододендроны - все необыкновенно красивы. Мимозы, ветви гранатовых деревьев, бересклет, разные сорта пионов, гортензий, камелий, листья бананов, тонкие, как бумага, сливы весенних и поздних сортов, виноград, красные и желтые азалии, лилии и туты - все это причудливо сплелось и перепуталось.

Потом Ли принялся рассматривать убранство комнат. У раздвижной стенки стояли сундуки с замками, добротные сундуки для платья и комод с темно-красными ящиками. Туалетный столик был уставлен шкатулками для украшений, а у вешалки для платья была подставка в виде куриных лапок. Рядом придвинут ящик для постели и корзина с крышкой. Шкатулка для гребней разрисована драконами, у метелки - длинная ручка в виде двух драконов, а перед латунной жаровней - тазик. И тут и там можно было увидеть подставки для светильников, а на комунго натянуты новые струны. Стояли, будто оспаривая первенство, посуда для ужина, сверкающая, как утренняя звезда, плевательница и скамеечка для ног. Разного рода шкафчики, полочки, ларь были заполнены китайским фарфором и корейскими блюдами с ободками.

Чхунхян быстро спустилась с террасы, взяла Ли за руку и ввела в свою комнату. Воспользовавшись приглашением, юноша сел и огляделся. На большой ширме был изображен Го из Фэпъя-на со своим семейством, на ширме, что стояла посередине - Ван Си-чжи, отдыхающий в беседке Ланьтин. Эта ширма загораживала двустворчатую ширму, на которой висели гусли; на ширме была запечатлена сцена охоты у варваров. На постели лежали подушки, похожие на орешки, фиолетовое одеяло и покрывало, расшитое утками-неразлучницами.

Чхунхян принесла вино, закуски и почтительно предложила гостю. Угощение поражало обилием.

На столике стояли восьмиугольные тарелочки. Были поданы жареная грудинка на черепаховом блюде и свинина - на маленьком блюде. Тут же разложены сонпхён и замечательное на вкус медовое печенье, хлебцы, выпеченные в форме цветочных лепестков, и пончики из рисовой муки. Рядом с грушами лежали чищеные каштаны, сливы. А вот на блюде красиво уложены "морское ушко", сердце, рубец, фазаньи ножки и отварная курица. Стол ломился от плодов - зеленого и черного винограда, смородины, лимонов, хурмы, яблок, гранат, дынь и арбузов. Были даже поданы куриные яйца под соевой подливкой и мед. А рядом расставлены кувшины с разными винами. Стеклянный кувшин, разрисованный цветами, чуть поодаль - кувшин из панциря черепахи и глиняный - с длинным горлышком. В один налито виноградное вино Ли Бо, в другой - вино Тао Юань-мина, а там - рисовое вино, тысячедневное вино небожителей и вино однолетнее, можжевеловое - напиток отшельников в горах, вино из белого риса и меда с имбирем, "Алая сладкая роса" и вино "Алый туман".

Наполнив до краев чашу с вином из раковины "морского попугая", она подала его Ли и запела застольную песню:

 "Выпейте, выпейте 
 полную чашу вина - 
 Тысячелетия 
 ваша продлится весна, 
 Тысячелетия 
 будут у вас впереди: 
 Влаге живительной 
 рад был и ханьский У-ди. 
 Не оставляйте же, 
 выпейте это вино, 
 Сладкое, горькое ль - 
 пейте его все равно. 
 Жалок не выпивший, 
 напоминая скупца, Чьи драгоценности 
 вдруг уплыли из ларца. Жизнь оборвется - 
 кто скажет вам: "Выпей винца?" 
 Живы покуда - 
 давайте же пить без конца! 
 Милый вдали от меня... 
 Как хотелось бы мне 
 С ним повстречаться сегодня 
 хотя бы во сне. 
 Чувства нахлынули - 
 и не прогонишь их прочь, 
 А между тем отступила, 
 рассеялась ночь!.. "

(Стихи в повести даны в переводе Г. Ярославцева. )

Юноша слегка захмелел и попросил Чхунхян:

- Повесели меня еще!

И Чхунхян спела еще одну песню:

 "За домиком, крытым травою, 
 кукушка: "Ку-ку!" 
 Куда мне деваться! Не скрою, 
 не спрячу тоску. 
 В "ку-ку" этих слышу с досадой 
 лишь "он" да "она"... 
 Не надо, кукушка, не надо, 
 лети от окна! 
 Незваная гостья забора, 
 любви не взыскуй, 
 Лети-ка в пустынные горы 
 да там и кукуй!" 

Ли тем временем осушал чарку за чаркой и до того опьянел, что понес всякий вздор: ведь когда начинает говорить вино - разум молчит.

- Что это Большую Медведицу так скрючило? - пробормотал он.

Чхунхян показалось это скучным.

- Луна уж опустилась, глубокая ночь, а вы все чепуху болтаете!

- Вот и хорошо! - воскликнул юноша. - Разденься, ляг!

- Нет, сперва вы, - промолвила Чхунхян.

Они стали было препираться, но тут Ли предложил:

- Я порядком захмелел, может, попробуем друг друга стихами утешить.

Они выпили вина, которое полагалось пить молодым на свадьбе, и юноша стал читать подряд все, что знал:

 "День нашей встречи предопределен. 
 Запишем слово "встреча" знаком "пон". 
 Мы рядом сели - хорошо двоим. 
 Для "хорошо" знак "хо" употребим. 
 Сто лет продлится радостный наш брак. 
 Знак "радости" здесь иероглиф "нак". 
 Вот в третью стражу при свете лупы 
 Друг перед другом мы обнажены. 
 Для "обнаженья" иероглиф "тхаль", 
 Точнее знак отыщется едва ль. 
 В одной постели мы вдвоем поспим. 
 "Сон" обозначит иероглиф "чхим". 
 Мы на подушку головы кладем. 
 Знак "ва" для слова "класть" мы изберем. 
 Объятья рук, переплетенье ног, 
 Два тела были - стал один клубок. 
 "Пхо" для "объятий" самый точный знак, 
 Иначе их не выразить никак. 
 Слиянье в поцелуе жадных губ, 
 Для "поцелуя" символ "не" не груб. 
 Я у тебя ложбинку разгляжу. 
 "Ложбинку" знаком "ё" изображу, 
 На выпуклость мою смотреть изволь. 
 Для "выпуклости" - иероглиф "тхоль". 

- Мне теперь все нипочем, как говорится, "большие Южные ворота стали, что вход в нору краба". А ведь любовь может быть все равно, что колокольчик на хвосте у сокола, что контора, где принимают налоговый рис, вроде мелкой монеты!

Небо и земля завертелись у него перед глазами, все смешалось, и, полный восторга, он проговорил:

- А мы с тобой связаны судьбой, вот почему и встретились друг с другом. Давай споем песню о судьбе, так, чтобы каждая строка заканчивалась словом "человек".

 Судьба захотела, чтоб в чаще зеленой 
 мне встретился близкий один человек. 
 Луна осветила высокую башню, 
 здесь много людей - не один человек! 
 Сравнил бы я нынешний век процветанья 
 с тем веком, что древний познал человек! 
 Я через дворцовую прыгнул ограду - 
 не встретился мне ни один человек. 
 За тысячи ли, на чужбине далекой, 
 старинного друга нашел человек. 
 Ветвистые ивы вокруг зеленеют - 
 в дороге о друге грустит человек. 
 Мост Ло обезлюдел, но снегом и ветром 
 средь ночи назад возвращен человек. 

Уважаемый человек, большой человек, нищий человек, старый человек, молодой человек, многие люди связаны судьбами. Два человека соединены брачными узами и радуются бесконечно!

Чхунхян на это говорит:

- Молодой господин сочинил песню со словом "человек", а я попробую придумать песню, где в каждой строке будет слово "лета".

 На дождь моросящий и непогоду 
 судьба обрекает не на сто лет. 
 Любому из нас ненавистна старость, 
 но не вернуть уже юных лет. 
 Резвятся фениксы - дружная пара, 
 им целый год угомона нет! 
 Вокруг пустынно, бедна природа 
 не мало, не много - уж сотню лет!.. 
 Воспитывать нужно дух благородный 
 у тех, кто не вышел из детских лет. 
 Год уж в пути до границы далекой!.. 
 Сколько же минет их, долгих лет?.. 
 Не замечаешь, живя на покое, 
 куда-то вдаль убегающих лет... 

Один год, десять лет, тысяча лет, прошлый год, а в этом году нас случайно судьба связала на сто лет, а сто лет - ведь это, говорят, очень много лет!

- Мы с тобою связаны любовью на десятки тысяч лет, - согласился юноша. -

 Час настанет с миром распроститься - 
 Будешь ты не феникс, не кукушка, 
 Не фазан, не утка-говорушка! 
 Станешь ты лазоревою птицей. 
 Я умру - и разольюсь водою: 
 Хуанхэ не стану я рекою, 
 Девятью истоками не стану - 
 Я ручьем Инь-Ян тебе предстану, 
 Чтобы ты, лазоревая птица, 
 На моих волнах могла резвиться. 
 Станешь ты кымсонскою ольхою, 
 Мне плющом бы стать всего верней: 
 Летом обовью тебя, укрою 
 От корней до кончиков ветвей. 
 Тесно перевьются ветви, плети - 
 Единенья истинного знак! 
 И тогда уже ничто на свете 
 Разлучить не сможет нас никак! 

Так они наслаждались счастьем. Забрезжит рассвет - прячутся по своим домам, а как стемнеет - снова встречаются и радуются друг другу. Таясь от людей, они все ночи проводили месте.

А тем временем государь, прослышав о том, что правитель амвона печется о народе и правит по справедливости, повысил го в должности и назначил главой палаты финансов. Правителю амвона предстояло отправиться в столицу, и он призвал сына:

- Собирайся в дорогу, ты поедешь первым!

Юноша при этом известии упал духом и не знал, что делать. К горлу у него подступил комок, и он еле слышно пробормотал:

- Я сейчас, только...

Он сделал вид, будто ему нужно собрать в дорогу вещи, а сам помчался к Чхунхян. Чхунхян выбежала ему навстречу и, едва взглянув в лицо, поняла: случилось что-то неладное. Она заплакала и стала трясти его за плечи.

- Что случилось? Почему вы так печальны?

- Нам предстоит разлука!

- Если мы сейчас расстанемся, неужто больше никогда не видимся? Всякая разлука страшна, но для живого она все равно, то огонь для дерева или травы. Ох, уж эта разлука! На севере и а юге разлучались государи с подданными, на постоялых дворах прощались братья, десятки тысяч ли отделяли мужей от жен и детей. Говорят, что любая разлука печальна, но разве было расставание горестнее, чем у нас?

- Зачем ты так сокрушаешься?

Юноша вытер лицо рукавом, но к горлу у него подступил комок, и он тоже заплакал.

- Не плачь, Чхунхян! Твои слезы терзают мне сердце, оно разрывается от печали! Не плачь! Я хотел бы всю жизнь быть рядом с тобой. И после смерти мы станем бабочками, все три весенних месяца будем вместе. Но ведь у людей множество дел, они заняты десятью тысячами вещей... Вот и мы должны разлучиться, но ведь не навсегда же!

- Уедете вы и забудете обо мне, - сетовала Чхунхян, - для кого я буду наряжаться, что буду делать зимними ночами, летними днями? Уж лучше убейте меня, а тогда поезжайте!

- Послушай, Чхунхян, если б папаша не получил должность главы палаты финансов, а так и остался в уезде правителем, мы бы с тобой, конечно, не расстались. Не плачь, нас с тобой связала судьба навеки, она нерушима, как темные горы и лазурные воды! Пройдет время, и мы снова встретимся, не давай волю грустным мыслям. Ведь наша любовь не заиндевеет!

Трудно сдержать слезы разлуки. Юноша достал из кармана зеркальце и отдал его Чхунхян со словами:

- Моя душа чиста, как это зеркало. Пусть сотни лет пройдут - она не переменится.

- Вы уезжаете, - промолвила Чхунхян, - вернетесь ли когда-нибудь? А разве на засохшем дереве распустятся снова цветы? Разве желтый петух, что нарисован на ширме, когда-нибудь закричит "кукареку", вытянет шею, захлопает крыльями? Разве горные вершины Кымгансана станут ровным полем? Может ли такое случиться, чтоб их затопила потом вода, а по воде поплыли бы лодки?

С этими словами она сняла с пальца нефритовое кольцо и отдала юноше.

- Моя верность - как это нефритовое кольцо. Оно десятки тысяч лет пролежит в пыли, по чистоты не утратит. Настанет день, когда мы снова встретимся, счастливого вам пути!

Юноша на прощанье сложил для нее песню:

 "Счастливо оставаться я желаю, 
 Ты пожелай мне доброго пути. 
 Навек ли расстаемся мы - не знаю, 
 Но уезжаю, ты же - не грусти. 
 Проснешься - и меня не будет рядом, 
 Возлюбленный твой в дальней стороне, 
 Он помнит о тебе... 
 Грустить не надо, 
 Но вспоминай почаще обо мне". 

Чхунхян прочла и тоже ответила песней:

 "Вы говорите: "Не грусти, не надо... " 
 Вас провожу - надолго иль навек? 
 Гор между нами вытянутся гряды, 
 Пролягут между нами сотни рек. 
 Но я желаю: пусть благополучен, 
 Спокоен будет весь ваш долгий путь. 
 Прощаемся - тоской мой дух измучен, 
 Уйдете - будет ныть от вздохов грудь". 

Чхунхян далеко, за целых десять ли, пошла провожать возлюбленного.

- Страдания мои бесконечны, - сказала она на прощанье, - забудете вы меня. Приедете в столицу, начнете учиться, а потом сделаетесь важным чиновником. Вы уж хоть тогда меня навестите, а я в безысходной тоске буду вас ждать.

- Зачем ты так говоришь, - упрекнул ее юноша, - ты лучше побереги себя и жди моего возвращения.

С этими словами он нехотя сел на коня и отправился в путь. Переехал гору - пять ли остались позади, переправился через реку - и вот уже десять, и фигурка Чхунхян растаяла вдали. Что поделаешь? Теперь лишь тоска его удел.

А Чхунхян, проводив любимого, долго лила слезы и глядела на север, но милый был далеко! И увидеть его невозможно. Она вернулась в дом, убрала все свои наряды и румяна, плотно прикрыла раздвижные двери и затянутые шелком окна. Пришла для нее безрадостная пора!

А тем временем в Намвон был назначен новый правитель. В столицу прибыли чиновники из местной управы, чтобы сопровождать его в Намвон. Правитель отдал необходимые распоряжения, а потом как бы между прочим поинтересовался:

- У вас в уезде есть некая... Ян...

- У нас в уезде нет ни одной овцы, - ответил один из чиновников, - а козы есть, несколько десятков голов.

- Вот болван, - разгневался правитель, - да я говорю о кисэн по имени Ян!

- А, действительно есть певичка по имени Чхунхян, - спохватился чиновник, - однако в книге кисэн ее имя не значится.

Новый правитель удивился:

- Не значится в книге кисэн? Это еще что за новости?

- Все дело в том, что она заключила брачный союз с сыном прежнего правителя и теперь хранит ему верность на женской половине дома, - ответил чиновник.

- Что же это творится? - изумился правитель. - Красотка пошла в наложницы? Что-то я не слыхал такого!

Правитель собрался в дорогу к месту службы. Он выехал за Южные ворота, проехал по мосту в семь-восемь досок, миновал Чхонпха, потом - озаренное луной предместье Бронзового воробья и заночевал в Синсувоне. На следующий день оставив позади горы Омве, что протянулись между реками Саннючхон и Харючхон, правитель отобедал в Чинвиыпе и переночевал на почтовой станции в Чхирвоне... Утром он снова тронулся в путь и, одолев немалое расстояние, прибыл наконец в Намвон. Чиновники всего уезда надели лучшее платье и вышли встречать нового правителя со всеми полагающимися почестями. В первых рядах встречающих были военачальники и другие военные чины. Как только появился правитель, справа и слева от него выстроилась конница, а за военными в несколько рядов стояли кисэн. Впереди - молоденькие, в алых юбках и зеленых кофточках, за ними - кисэн постарше, а еще дальше - совсем старые. Чиновники наперебой спешили услужить новому начальству. Поистине величественная картина! Но правитель думал только о Чхунхян. После приезда в Намвон мысли о ней не покидали его ни на минуту.

Поэтому первым делом правитель изъявил желание провести смотр кисэн в надежде отыскать ее. Он положил перед собой книгу и стал выкликать всех по порядку. Однако имени Чхунхян в книге не оказалось. Тогда он призвал ведающего служащими управы и спросил:

- Отчего в списке нет имени Чхунхян?

- Чхунхян вышла замуж, - ответил чиновник, - и теперь хранит верность.

- Подумать только, певичка, а хранит верность, - возмутился правитель. - А ну-ка, быстро приведи ее!

Стражники вместе с чиновником, который ведал наказаниями, бросились выполнять приказ. Они ворвались в ворота дома Чхунхян и кликнули ее. Чхунхян очень испугалась и поспешно спросила, зачем они пожаловали.

- Тебя велели привести к правителю.

Чхунхян заплакала и позвала мать. А та быстро приготовила угощение и, напоив стражников, дала им еще и денег.

- Хоть тут и немного, - заметила она, - но вы уж возьмите, пожалуйста, на выпивку-то вам хватит.

Стражники не стали упираться и взяли деньги.

- Мы люди честные, чего уж тут говорить. Не беспокойтесь. - С этими словами они вышли и, вернувшись в управу, доложили: - Чхунхян вот уже три-четыре луны как болеет, совсем плоха, не могли мы ее привести. Ждем ваших указаний.

Новый правитель разгневался и велел ослушников строго наказать и бросить в темницу, а за Чхунхян послал других стражников.

- Только посмейте не выполнить моего приказа! Накажу!

Кто же осмелится нарушить приказ правителя? Стражники отправились к Чхунхян.

- Из-за тебя могут другие пострадать. Тебе ничего не остается, как явиться в управу, да побыстрее!

Чхунхян заплакала:

- Послушайте, братья, человек не знает своих прегрешений. В чем моя вина? За какие грехи вы хватаете меня?

Стражник ответил:

- Хоть нам и жаль тебя, но мы ничего не можем поделать, придется тебе идти.

Чхунхян повязала голову, надела старую кофточку и рваную юбку, обулась в стоптанные башмаки и пошла, едва передвигая ногами. Вся в слезах, переступила она порог управы. Новый правитель, едва завидев ее, вскричал громовым голосом:

- Подвести ко мне!

Стражники, толпившиеся у входа, тут же бросились к Чхунхян, схватили ее за волосы и швырнули на пол. Правитель взглянул на Чхунхян - и сердце его дрогнуло. Она походила на драгоценный нефрит с горы Цзиншань, брошенный в грязь, на светлую луну, затянутую темными тучами. Правитель задрожал, как лист кукурузы, даже слюна изо рта потекла. Повернувшись к чиновнику, он проговорил:

- Совсем такая, как мне рассказывали!

Чиновник угодливо согласился. У него не было своего мнения, и правителю пришлось это по душе.

- Ведь ты кисэн здешнего уезда, - обратился он к Чхунхян, - хорошо ли не являться на зов правителя?

- Я не подчинилась вашему приказу, - ответила Чхунхян, - потому, что стала прислуживать сыну прежнего правителя и теперь принадлежу его семье.

Новый правитель скорчил недовольную мину.

- Странно, что такая гулящая девка, как говорится, "ива при дороге, цветок у ограды", рассуждает о преданности. Да моя жена в обморок упадет, если услышит, что ты решила хранить верность. Оставь эти легкомысленные речи! С сегодняшнего дня будешь служить мне.

- Пусть я лучше умру, - возразила Чхунхян, - но вам не подчинюсь!

- Не болтай ерунду, а исполняй приказание! - рассердился правитель.

А Чхунхян на это отвечает:

- В старину говорили: "Верноподданный не служит двум правителям, целомудренная женщина не выходит замуж дважды". Думаю, если бы случилась беда и наша страна оказалась во власти мятежников, вы, правитель, пожалуй, склонили бы перед ними голову.

Правитель, услыхав такие слова, заметался, словно бык, которому подпалили шкуру, и велел наказать Чхунхян. Стражники подскочили, скрутили Чхунхян руки и бросили на скамью для преступников. Судья тут же огласил обвинение:

- "Ты, будучи местной певичкой, самовольно назвала себя добродетельной и благородной. Ты хулила вновь вступившего в должность правителя, ослушалась его приказа. Это неслыханное дело! Твое преступление заслуживает десяти тысяч смертей, но сперва тебя строго накажут".

- Бейте как следует, - раздался приказ.

Сердце Чхунхян упало, будто весенний снег, растаяло. Палач перебрал и отбросил в сторону несколько палок для наказания. Потом выбрал одну и с силой ударил ею по скамье. При этом раздался такой треск, словно разразился гром среди ясного неба.

- И теперь не подчинишься приказу? - обратился к Чхунхян правитель.

- Ни к чему говорить об этом, - ответила Чхунхян. - Пронзите меня острым мечом, разрубите на куски, режьте и жгите, а потом посыпьте раны солью - душа моя только пуще гневом разгорится и отлетит в столицу.

- Бейте эту девку как следует, - приказал правитель, - пока не признает свою вину!

Палач ударил два раза, выждал немного, ударил еще раз - и на ногах Чхунхян, белых, как нефрит, выступила кровь. Все, кто видел это, жалели ее. На нее обрушилось десять, тридцать ударов, и в голове у нее помутилось: она потеряла сознание. Тогда правитель приказал бросить ее в темницу, и тюремщик исполнил приказ.

- Разве я не знаю пяти вечных добродетелей и трех нравственных начал? - громко стенала Чхунхян. - Разве я воровала казенное зерно? Как несправедливо наказывать меня палками! За что мне надели кангу на шею и ноги? Я не страшилась бы смерти, если бы хоть разок удалось взглянуть на любимого, но придется мне умереть в жестоких мучениях. Как это печально!

А мать твердила свое:

- Кому нужна твоя верность? Какое страшное наказание пришлось вытерпеть! Если бы ты послушалась меня и пошла в наложницы к правителю, ничего бы этого не случилось. Все в Намвоне прибрала бы к рукам, все в уезде стало бы твоим! А верность твоя никому не нужна. Я, одинокая женщина, оберегала тебя, как золото и нефрит, думала, увижу когда-нибудь счастливые дни. Как же мне теперь не горевать?

Весть о случившемся быстро облетела весь Намвон. Проститься с Чхунхян пришли подруги и соседи, все жалели ее, принесли ей снадобья, чтоб привести в чувство, давали лакомства. Все наперебой спешили помочь ей. Пока Мусук нес Чхунхян на спине до темницы, Кунпхён обмахивал ее веером, Тходжун под-еряшвал ее голову в канге, а Тхэпхён и Кунбин шли следом. С великим трудом они протиснулись в дверь темницы. На их хлопотливость стоило посмотреть!

Чхунхян всех отослала и, оставшись одна, заплакала:

- Как я буду страдать длинными днями, долгими месяцами!

В древности знаменитый чжоуский Вэнь-ван сидел в темнице Юли, но потом вернулся в свое царство. Если вспомнить этот пример, то, может, и я когда-нибудь покину темницу и свижусь со своим любимым?

Она опустилась на циновку из мешковины и незаметно уснула. А в это время мать Чхунхян принесла ей рисовый отвар.

- Чхунхян, уж не померла ли ты? Если жива, отзовись, почему ты молчишь?

Мать заплакала, Чхунхян испугалась и пришла в себя.

- До чего вкусная еда, - похвалила Чхунхян... - Прямо восемь лакомств. Роса в фарфоровой чаше! Но как мне развеять тоску, если придется умереть, не повидавшись с любимым? Боюсь, что дни мои сочтены. Когда я умру, заверните меня в юкчинское полотно. Есть в наших краях большие реки и высокие горы, но вы меня здесь не хороните! Перевезите мой прах в столицу и закопайте у дороги, по которой ходит мой любимый. Пусть вспомнит обо мне, когда будет проходить мимо.

- Это еще что за речи? - возмутилась мать. - Я с рождения холила и лелеяла тебя, бывало, на руки возьму - боюсь сделать больно, ветер подует - боюсь, унесет тебя. Ты же поверила какому-то мерзавцу, хранишь ему верность, бережешь свою чистоту. Теперь вот наказана за это. Думаешь, мне не обидно? Укроти-ка лучше свою гордыню да поразмысли, не мучайся. Пойдешь в наложницы к правителю - все уладится.

- Мама, не говорите больше таких слов, - взмолилась Чхунхян. - Время идет, зима сменяет осень, но человеческие поступки неизменны. Пусть я умру, душа моя останется чистой, как небо и земля. Вы, мама, не тревожьтесь понапрасну, идите лучше домой.

Так в тоске и одиночестве прошло несколько лун. И вот однажды во сне, как наяву, видит она, будто стоит между небом и землей дом, и над дверью повешена кукла, будто двор усыпан лепестками вишни, а большое зеркало, в которое она смотрелась, треснуло посередине. От испуга она проснулась. Необычный сон - прямо сон о Нанькэ! Видно, неспроста ей такое привиделось. Совсем как долгий сон в Наньяне, в хижине, крытой травой! Что бы он мог значить? "Наверное, предвещает мне смерть, - подумала Чхунхян. - Смерти я не боюсь, но если придется умереть, не повидав любимого, не сомкнутся глаза мои".

Чхунхян сокрушалась, а тут как раз мимо проходил слепой из соседней деревни, и она попросила тюремщика позвать его.

- Эй, тебя Чхунхян зовет, - окликнул тот слепого.

Слепой направился к темнице. Дорожка заросла травой, и мусор с нее не убирали. Нащупывая дорогу палкой, он моргал незрячими глазами, морщил нос и сопел, как вдруг поскользнулся на коровьем помете и упал навзничь, да прямо в собачий помет. Он приподнялся на локте и заплакал.

- Поскользнулся вот...

Тряхнул рукой и ударился о выступ тюремной стены, да так больно, что сил не было терпеть, и он сунул руку в рот. Как тут не посмеешься? Слепой подошел к дверям темницы.

- Войдите, - позвала его Чхунхян.

Слепой вошел, уселся и проговорил:

- Что толковать о твоих делах? Дай-ка я лучше ощупаю те места, по которым тебя били.

Но бесстыдник-слепой задумал дурное. Он и не собирался ощупывать ее раны, а взял да и завернул ей юбку.

- Такая красивая, а как избили! Кто это тебя? Ким или Ли? Ты расскажи мне все, как было.

- Я хочу, чтобы вы мне погадали, что меня ждет, жизнь или смерть?

- Ты еще расквитаешься с ними. - Он опять принялся ее ощупывать, постепенно пробираясь все выше и выше и наконец добрался до самых сокровенных мест. Чхунхян стало стыдно, и она уж хотела было надавать ему пощечин, но побоялась, что он нагадает плохое.

- Подумайте, ведь вы мне вроде отца или старшего брата, на худой конец, вроде лучшего друга. Судьба моя несчастна, мой батюшка рано скончался, и вы уж будьте мне старшим братом. Мне бы хотелось, чтоб вы погадали хорошенько.

Слепой понял ее, но, прикинувшись глуповатым, сказал:

- Ты права, между нами не может быть ничего, кроме дружбы. А может, мы даже и родня. Ведь ты приходишься внучкой родственнику Ли из нашей деревни - его брату в восьмом колене. А раз так, мы с тобой вроде родственников в седьмом колене.

Чхунхян, выслушав его, сказала:

- И все-таки мы не родня. Лучше погадайте как следует.

И она протянула ему деньги. Слепой сначала отказывался, ворча: "Нужны мне твои деньги!" - но потом все-таки взял и спросил, что это за сон она видела. Чхунхян в нескольких словах рассказала, а слепой, высоко подняв гадательные кости, стал гадать.

- Небо, что скажешь ты? Обращаюсь к тебе и спрашиваю! Божества и духи усопших, будьте милостивы ко мне. Скажите 1 сейчас, в этот год, луну и день! Будет ли счастлива судьба супругов, мужа и жены, женщины, родившейся в Намвоне в таком-то 1 году, и мужчины, родившегося в таком-то году? В такую-то ночь ей приснился такой-то сон, разгадайте его! Растолкуйте, прошу вас! Шао Кан-цзе, чжоуский Шао-гун, Го Пу, Ли Чунь-фэн, Чжугэ Кун-мин, все великие учителя! Решите, счастье или несчастье! - Кончив гадание, он заговорил: - Цветы опали - значит, плоды созреют, зеркало разбилось - будет много шума! Кукла висит над дверью, все люди будут смотреть на тебя с уважением! Вот что это значит. Молодой господин Ли сдаст экзамены, и вы с ним опять свидитесь!

- Разве я могу на это надеяться! - вздохнула Чхунхян.

- Завяжи тесемки на платье и не волнуйся! Все будет в порядке, - успокоил ее слепой и собрался уходить.

- Если бы получилось так, как вы нагадали, и сбылось ваше предсказание! - воскликнула Чхунхян.

Она страдала дни и ночи. А тем временем Ли, прибыв в столицу, без устали занимался науками, забросил все дела - волосы, 1 как говорится, завязал на макушке, а ноги шилом пригвоздил. Он поставил столик для занятий и стал усердно учиться. Прочел "Тысячесловие", "Трехкнижие", "Четырехкпижие" и "Сто танских поэтов". Больше других он любил Ли Тай-бо и Лю Цзун-юаня, Бо Лэ-тяня и Ду Му. А разве сам он не обладал талантами китайских поэтов?

В стране царил мир, и урожай был богатый, ветры и дожди случались в положенное время. Все напоминало ту счастливую пору, о которой поется в песне игрока в биту. Государь решил устроить большой экзамен, чтобы выбрать себе талантливых помощников.

И вот Ли, прихватив бумагу для сочинения, взошел на площадку для экзаменующихся и взглянул на тему, а тема была такая: "На мирных улицах слушал песни народа". Он разгладил бумагу, растер тушь в тушечнице, сделанной в виде слезы дракона, окунул в нее кисточку из желтого волоса и одним взмахом кисти написал сочинение. Экзаменатор прочитал сочинение и отметил каждую строку красным кружком, каждый иероглиф - точкой. Сочинение Ли было признано лучшим, и в списке выдержавших экзамен его имя значилось первым. Когда объявили об успехах Ли, он быстро поднялся на нефритовое возвышение и поблагодарил государя за милости, а когда уходил, голову его украсили цветком коричного дерева, облачили в синее платье, а талию опоясали драгоценным поясом. В левой руке он держал белую нефритовую дщицу, в правой - красную, деревянную. Кругом звучала музыка. Юноша сел на белого коня в седло, расшитое золотом, и по главной улице направился к дому. Вслед ему отовсюду неслись возгласы: "Это тот, кто первым сдал экзамен!" После трехдневного пира юноша посетил могилы предков, а потом взошел с поклоном на нефритовые ступени. Государь сказал ему:

- Твой отец - опора страны, а нынче мы узнали и о твоих талантах. Разве это не замечательно? - И он осведомился о желаниях юноши.

Ли почтительно ответил.

- В Поднебесье сейчас царит мир и спокойствие. Но, возможно, кое-где чиновники злоупотребляют своим положением. Я готов обойти все восемь провинций, чтобы убедиться в том, что народ ваш не сетует на свою судьбу, и повсюду я буду распространять ваши, государь, наставления.

Государь выслушал его.

- Слова твои верноподданны и искренни, будешь моей правой рукой! Тотчас же отправляйся королевским ревизором по трем южным провинциям!

Ли простился и стал собираться в путь. Он привязал к ноге табличку для получения лошадей на станциях и приказал своему слуге:

- Поезжай вперед и послушай, о чем говорит народ!

А в дорогу он нарядился вот так: старая рваная шляпа на прорванной подкладке ценой в семь грошей, к подшляпнику потрепанным шнурком привязаны колечки, вырезанные из тыквы-горлянки, поношенная рубашка подпоясана бумажным кушаком ценой в пять грошей, башмаки подвязаны веревками, а лицо он прикрывал ломаным веером, от которого осталось всего три пера. В мешочке из старого носка лежала прожженная трубка.

Выйдя за ворота Суннемун, он прошел по каменистой дорожке шириной в семь-восемь досок, миновал Пэксаджан и предместье Бронзового воробья, по тропинке, проложенной монахами, поднялся на гору Намтхэрён, миновал речку Квачхон, Индогвон, быстро прошел Кальмве, Сагырэ, Дубовую беседку, прошел усталым шагом Чинви, Чхирвон, Сосэ, Сонхван, потом миновал перекресток в Чхонане и почтовую станцию Чинге, прошел Токпхён, Вон-тхо, Иллюгвон, Кванджон, харчевню Хварвон, монастырь Мурвон-са, миновал Кымган и Конджу, оставил позади Чончхон и Носон, прошел Ынджин, Таккири, Ёсан, Самне, перешел через деревянный мостик и тайно вошел в город Чонджу.

Побродил по городу, послушал, о чем говорит народ, и добрался до Имсиля.

Стояла весна - прекрасная пора! Посмотришь вокруг - высятся дальние горы, громоздятся ближние горы, величественные скалы стоят стеной, ступенями поднимаются причудливые пики. раскинули ветви высокие сосны, а под ними струятся речные воды и утки качаются на волнах. Кукуют кукушки, кричат горные ибисы. А рябой кедровке среди голых камней не сыскать себе корма, вот и каркает она у подножия горы Тхэбэксан. Среди отвесных скал одиноко растет ясень, жуки и черви источили его так, что внутри ничего не осталось. А взгляните-ка на дятла! У него клюв длинный, туловище узкое, а хвост широкий. Он уселся против дупла на огромном дереве и "тук-тук" - клювом постукивает. В той стороне все густо заросло кустами и деревьями. У одних макушки уходят в небо, другие - стелются по земле. Здесь кедры и абрикосы, ивы свешивают ветви, тут и высокие сосны, и раскидистые дубы, вязы, березы, тамариск - все это перепутанное, переплетенное, в сплошном хаосе высилось ступенями. Друг против друга стоят две высоченные ольхи, а за ними еще двенадцать деревьев. Вот абрикосовое дерево тоскует без любимого, а у четочника листья сцеплены друг с другом, горец красильный облепил все скалы. Деревья не похожи одно на другое: тутовое - это одно, кедр же - совсем другое. Ясень называют простолюдином, а кипарис - янбаном. Вяз будто возносит молитву Будде, а рядом - самшит.

Полюбовавшись природой, юноша двинулся дальше и за поворотом дороги увидел рисовые поля, на которых работали крестьяне; одни пахали, другие высаживали рассаду. Все напоминало те счастливые времена, о которых поется в песне игрока в биту.

 "Крестьяне мы. В дни мира и затишья 
 Пахать поля, сажать рассаду вышли. 
 О чем в полях поют крестьяне - встарь 
 Любил послушать Яо-государь. 
 Был мир, и пели пахари об этом. 
 Мы тоже Яо следуем заветам. 
 Оль-ноль-ноль-сансадэ! 
 Крестьянин - сыт, крестьянин - весельчак... 
 И десять тысяч лет да будет так! 
 Оль-ноль-ноль-сансадэ! 
 Шунь-государь посуду сам лепил, 
 Сам землю на горе Лишань рыхлил. 
 Шэнь-нун принес крестьянам облегченье: 
 Плуг, говорят, его изобретенье. 
 Был царь похож на пахаря во всем... 
 Мы ж с голоду язык во сне сосем! 
 Оль-ноль-ноль-сансадэ! 
 Циновкой служит нам простой мешок, 
 Сосновый сок нам - лотосовый сок! 
 Оль-ноль-ноль-сансадэ!" 

Пока они пели, ревизор прикрывал веером лицо, а как только песня кончилась, он окликнул крестьян:

- Эй, мужички, мне бы надо поговорить с вами кое о чем!

Крестьяне оставили работу и распрямили спины, а один подошел к нему.

- Горы здесь дикие, откуда ты взялся? Чего тебе надо? Ух, какой страшный, будто под скалой валялся.

Тем временем другой крестьянин предостерегал своих собратьев:

- Я слышал, будто в наши края послан ревизор. Вы лучше не грубите этому человеку. По-моему, он совсем не так уж прост. Надо бы говорить с ним поучтивее!

Ли, услышав это, отметил про себя: "Старый догадлив!"

- Ну, а как у вас правитель правит? - снова спросил он у крестьян. - Не чинит ли зло народу? А еще, правду ли говорят, будто он сластолюбив и взял к себе в наложницы Чхунхян?

Крестьянин разозлился.

- Плохо ли, хорошо ли правит наш правитель, но попробуй-ка сломать этот дуб!

- А что слышно о делах в управе?

Крестьянин громко расхохотался.

- Да они там, в управе, все друг друга покрывают. А сам правитель, уж не знаю, жаден он или нет, да только у народа отбирает и рис и хлопок. А еще он развратен, но Чхунхян, стойкая, как железо и камень, не пошла к нему в наложницы и за это жестоко наказана. Сын-то прежнего правителя уехал - и никаких вестей. Хотел бы я знать, куда этот негодяй запропастился?

- Нечего болтать! Что ты знаешь о чужих делах? - рассердился Ли и отвернулся. А крестьянин подумал: "Что-то уж слишком разобиделся господин".

Юноша отправился дальше, а крестьяне снова взялись за мотыги и запели песню "Цветы в горах":

"Кому наказанье - судьба, 
 а кому -- и награда: 
 Достаток в еде и одежде, 
 безделье, утехи; 
 За вины из прошлых рождений 
 платить им не надо... 
 Другим выпадают 
 четыре злосчастные вехи, 
 Весь век не избавиться им 
 ни от бед, ни от мук. 
 Богатство, и бедность, 
 и радость, и горе вокруг!" 
 А молодые парни пели такую песню: 

 "Наша-то девчонка - загляденье 
 Парню из соседнего селенья!.. " 

Да, удивительны дела людские под этим равнодушным небом! Юноша стоял и рассуждал сам с собой: "Вон того мальчишку кормилица еще кашей кормит, а этот еще не женат, работает вовсю!"

Он посмотрел вдаль: там воды реки Хванхасу вливаются в реку Хансу. Соединяясь в бурливом кипении, они, грохоча, низвергаются водопадом. Цветы распускаются и опадают, под порывами ветра облетают листья. Разве все это не удивительно?

Он еще прошел по дороге. За поворотом у харчевни сидел пожилой человек лет пятидесяти, плел веревки из травы и пел песню "Полжизни прошло":

 "Полжизни минуло, 
 уж молодость мне не вернуть, 
 Но мне не по нраву 
 и дряхлости близкой картины. 
 На волосы гляну - 
 "Еще постарел ты чуть-чуть", - 
 Все снова и снова 
 нашептывают мне седины". 

Веревочки он плел тонкие-тонкие. Ли попробовал заговорить с ним, но старик не отвечал, а только оглядывал его с ног до головы. Допев до конца песню, он проговорил:

- Послушай-ка, в пословице сказано: "При дворе первое Дело - чин, а в деревне - старшинство". Смотрю я на тебя, ты что же, не знаешь, что полагается здороваться?

- Простите, пожалуйста. Я только хотел спросить у вас об одном, - стал оправдываться юноша. - Мне вот довелось услышать, будто здешний правитель сластолюбив, взял к себе в наложницы Чхунхян, и та живет вольготно. Правда ли это?

Старик сделал недовольное лицо:

- Не смей пачкать такой сплетней нашу Чхунхян, стойкую, как сосна и кедр. Что и говорить, правитель, конечно, развратен, но Чхунхян не пошла к нему в наложницы и за это брошена в темницу. Наверное, скоро духом станет. А молодой господин Ли - этот сын разбойника - бросил такую девушку и даже не придет ее проведать. Разве сыщешь на свете таких сыновей крысы, сыновей кошки?

Юноша выслушал старика, и думы о Чхунхян стали еще больше мучить его. Один час стал для него все равно что три осени. Он быстро одолел оставшуюся часть пути и вошел в Нам-вон. Прислушался, о чем шептались люди на улицах. Среди чиновников поднялся переполох. Даже в дуновении ветра им слышалось: "Ревизор приехал!" В управе спешно приводили в порядок давно забытые книги с записями податей и рисовых ссуд и теперь с участка земли в четыре кёль брали по одной мере зерна, а с шести кёль - по три меры. На западных и восточных складах ни с того ни с сего стали раздавать в долг рис, войлок и бумажные ткани, а ведающий чинами и казначей, трясясь от страха, исправляли в книгах неправильные записи.

Разузнав обо всем, Ли отправился к дому Чхунхян. Ступени его поросли зеленой травой, она стелилась вдоль перил, платан, росший в садике, изъели черви, изгородь повалилась, наружные постройки обрушились, внутренние покосились, и стропила торчали наружу, а двор так зарос, что не видно было дорожек. У кого не защемит сердце при виде такого запустения? Ли заглянул во двор: мать Чхунхян варила похлебку в котле и лила слезы.

- Что за горькая у меня доля! Я рано осталась сиротой, потом потеряла супруга, а на старости лет лишилась и дочери. Доверилась этому проклятому молодому Ли! Отчего все так получается? О Небесный владыка, обрати же на нас свои взоры!

Юноше Ли стало жаль ее, и он со вздохом проговорил:

- Сейчас у вас такая беда, но разве не настанут добрые времена? - И он окликнул мать Чхунхян. Та встрепенулась.

- Кто это? Кто пришел ко мне в такую трудную пору?

Она вышла посмотреть.

- Видно, нищий. Слепой он, что ли? Не видит разве, какая здесь бедность? Была у меня единственная дочь, и ту бросили в темницу, вот и пришлось все распродать. Нечего мне подать, проходи мимо!

Юноша усмехнулся и снова окликнул.

- Что же это, мамаша не узнает меня?

- Да кто ты такой? Ким Гвоннон, что ли? Покажись хоть! Не пойму, кто это.

Тогда юноша сказал:

- Это молодой господин Ли пришел.

Мать Чхунхян стала пристально всматриваться и вдруг спохватилась.

- Лицом и на самом деле молодой Ли, но по платью - нищий из нищих! Очень странно. Что случилось? Ох, беда! Кому покажешься в таком виде? Будто синее море стало тутовым полем, а тутовое поле превратилось в синее море! Отчего так все переменилось? Вот беда-то! Теперь из-за вас моя дочь Чхунхян умрет в темнице. Дни и ночи мы с ней надеялись на вас, господин Ли, только вас и ждали, а вы являетесь в таком виде! Что же с нами теперь будет?

Юноша прикинулся, будто ничего не знает, и стал расспрашивать, что случилось. Мать Чхунхян расплакалась и принялась рассказывать все по порядку.

- Так быстро все переменилось! И моя судьба оказалась несчастливой. Экзаменов я не сдал, и дела мои весьма плачевны. Вот я и решил отправиться в путь, теперь пришел к вам, как говорится, "не посчитав далеким путь в тысячу ли". Пойдемте к Чхунхян!

Матери ничего не оставалось, и она отправилась вместе с юношей. Невыносимо смотреть, как он едва плетется по краю дороги, в рваной шляпе и соломенных сандалиях! Он даже от ветра качался, словно больной. Они подошли к воротам тюрьмы и позвали Чхунхян.

- Вот беда-то! Мы все надеялись, а вон что вышло. Смотри, к тебе нищий с Колокольной улицы пришел! Посмотри, глупая девчонка!

Тут юноша рассердился и прогнал мать. Он подошел ближе к темнице и снова окликнул Чхунхян.

А Чхунхян совсем упала духом, положила голову на кангу и задремала, но, когда ее позвали, встрепенулась.

- Кто это меня ищет? Может быть, это Чао-фу и Сюй-ю - отшельники с реки Иншуй - пришли побеседовать о мирских делах? Или это духи знатоков вина приглашают меня разделить с ними застолье? А может, это Бо-и и Шу-ци, что жили в горах Шоуяншань, призывают меня умереть, сохранив верность, или Э-хуан и Нюй-ин зовут меня вместе пойти к супругу Шуню? А может, Ли Тай-бо желает побеседовать со мной о стихах, или ищут меня четыре седовласых старца с гор Шаншань, чтобы в шашки поиграть? Может быть, это фея Ма-гу со священной горы Тайшань хочет, чтоб я окликнула Сукхян? Кто же зовет меня?

Тут юноша снова позвал ее. На этот раз Чхунхян узнала его голос и опьянела от счастья. Она с трудом поднялась и расчесала волосы.

- Во сне это или наяву? - волновалась она. - Как он разыскал меня здесь? Может, он спустился с небес? Или прилетел на облаке? Может быть, он все время был занят по службе и потому не приходил? Говорят,

 "Летом облака узорные 
 похожи на вершины горные... " 

Может, вы не приходили, потому что те горы слишком высоки?

 "Весною от разлившейся воды 
 вздуваются и реки и пруды... " 

Может, вода преградила вам путь? Почему от вас даже весточки не было? Ведь я могла умереть, и тогда мы встретились бы только на том свете. Теперь мы свиделись, и радость моя безмерна, счастью нет границ! Словно пролился дождь во время Семилетней засухи, словно засияло солнце во время Великого потопа. Какая радость! Ваши слова вернули меня к жизни.

С трудом переставляя ноги в колодках, она подошла к тюремной двери и попыталась выглянуть наружу.

- О, желанный меня зовет! Сейчас увижу лицо любимого!

Юноша Ли подошел ближе. Чхунхян приникла к щели в дверях. Она вздыхала, проливая слезы.

- Неужто это мой любимый? Почему вы в таком виде? Вы теперь нищий, а я умру и стану духом. Отчего Небо так безжалостно ко мне?

- Моя судьба тоже сложилась неудачно, - ответил ей юноша, - мне не повезло на экзамене, вот я и стал таким. На кого посетуешь? Но союз наш крепок, я не посчитал далекой дорогу в тысячу ли и пришел к тебе. Зачем горевать? У нас с тобой судьба несчастливая, поэтому все так и получилось, но вот увидишь, наступят и хорошие времена! Не печалься, будь спокойна!

- Какое горе! Какое горе! - сокрушалась Чхунхян. - Почему я так несчастна? - Она позвала мать.

- Чего уж меня звать! - сказала та. - Дни и ночи я надеялась, а теперь и надеяться не на что. Зря мы ждали. Разве случалось еще с кем-нибудь такое несчастье?

- Не надо так говорить, - сказала ей Чхунхян, - в пословицах сказано: "Пусть даже небо обрушится, все равно можно найти лазейку, чтобы спастись!", "И от смертельной болезни есть снадобье!". Не надо так убиваться, сделайте лучше то, о чем я вас попрошу, возвращайтесь домой и ухаживайте за господином. Приготовьте ужин, как следует его угостите, а потом постелите ему постель в спальне и убаюкайте, как баюкали меня в детстве. Продайте оставшиеся у меня вещички- шпильки, куски шелка и справьте господину хорошее платье. А вы, - обратилась она к юноше, - идите, пожалуйста, ко мне домой и отдыхайте спокойно. Завтра будет день рождения правителя, и, когда кончится пир, меня казнят…

Голова ее в канге задрожала, а Ли, утешив ее как мог, ушел вслед за матерью. Когда они миновали поворот дороги, мать спросила его:

- Что вы собираетесь делать?

А юноша ей в ответ:

- Хоть вы и плохо обо мне думаете, но я все же переночую у вас, а завтра куда-нибудь уйду. Так что не беспокойтесь.

Он пришел в дом Чхунхян, переночевал, а на следующий день на рассвете отправился к воротам управы.

А там вовсю шла подготовка к празднику. Посмотрите, как распоряжается начальник стражи. Он велел прибрать комнаты в управе и высоко натянуть тент, похожий на облако. Вынесли ширмы с нарисованными на них пейзажами, зверями и птицами, расстелили циновки, затканные цветами и травами, расставили лампы под шелковыми абажурами, посуду для вечерней трапезы, плевательницы и пепельницы. Первыми прибыли на торжество высшие чиновники из ближайших уездов, потом появились старые кисэн в сопровождении молоденьких учениц в пестрых платьях. Столики были заставлены угощениями, и отовсюду, словно звон нефритовых подвесок, неслись звуки гуслей, цитр и других инструментов. Кисэн исполнили танец "ипчхум", потом - танец с мечами. Комунго напоминали лодки, и, когда музыкантши играли, инструменты слегка покачивались, словно лодки на волнах.

Юноша тоже захотел войти в зал, где происходило пиршество, но его вытолкали за дверь.

- Ваше веселье кончится слезами, - проворчал он, - ну а пока веселитесь вволю! Ловко я вас проведу! В штаны от страха наложите! - И он усмехнулся.

Вскоре послышался стук - начали играть в ют. Юноша сердитый бродил вокруг управы, а тем временем стражник, что стоял у ворот, отлучился по малой нужде. Ли воспользовался этим, прошмыгнул внутрь и вошел в зал. Правитель, заметив его, рассердился и, подозвав стражника, приказал выгнать вон. Тотчас выскочили стоявшие неподалеку стражники, схватили юношу за Шиворот и поволокли наружу. Сдержав свой гнев, юноша снова стал прохаживаться возле ворот управы, соображая, как бы ему пробраться внутрь. Тут он заметил позади управы отверстие в ограде, закрытое мешком из-под риса. Он тихонько пролез туда и, поднявшись во флигель, обратился прямо к правителю:

- Я оказался в вашем городе случайно, нельзя ли мне отведать кушаний с вашего великолепного стола?

Правителю это не понравилось, а военачальник из Унбона засмеялся:

- Я ничего не имею против, если вы сядете слева.

Юноша Ли уселся и быстро очистил весь поднос.

Тогда военачальник из Унбона приказал принести столик с вином и подать Ли. Слуга налил вина и подал юноше, но тот не взял.

- Пусть какая-нибудь из здешних кисэн споет "Застольную"! Не интересно пить вино без застольной песни. Я человек холостой, выберите-ка мне среди кисэн самую хорошенькую!

Правитель, услыхав это, возмутился.

- Экий мерзавец! Из-за унбонского военачальника приходится смотреть на этого противного оборванца.

А военачальник засмеялся и велел одной из кисэн подойти к нищему. Та неохотно поднялась и приблизилась к юноше.

- Начинай-ка, - сказал ей юноша, - у меня без застольной песни вино в глотку не лезет!

Кисэн налила вина и запела:

 "Выпейте, выпейте 
 полную чашу вина - 
 Тысячелетия 
 ваша продлится весна, 
 Тысячелетия 
 будут у вас впереди: 
 Влаге живительной 
 рад был и ханьский У-ди. 
 Не оставляйте же, 
 выпейте это вино. 
 Сладкое, горькое ль - 
 пейте его все равно... " 

- Прекрасно! - воскликнул юноша Ли, - спой еще!

И она снова запела:

 "Твои дела разъединили нас, 
 Одна в постели я не сплю - дрожу! 
 Я без тебя тоскую каждый час, 
 Кому о чувствах горьких расскажу? 
* * *
 Луна взошла на небосклон, 
 Был ею Ли Тай-бо пленен. 
 Давно в живых поэта нет, 
 Зачем, луна, струишь ты свет! 
* * *
 Я не рано очнулась 
 от весеннего сна, 
 Плотный шелк занавесок 
 убрала от окна. 
 Распустились цветы, 
 ярко двор расцветив, 
 И застыли в них бабочки, 
 крылья сложив. 
 Густо ивы у скал 
 над рекой разрослись, 
 И зеленый покров 
 над потоком повис. 
* * *
 Седовласый рыбак 
 поселился у самой воды. 
 Говорит, что привольнее здесь, 
 что в горах, мол, тесней... 
 Быстро лодку спускай, 
 принимайся в отлив за труды, 
 Скоро станет вечерний прилив 
 все слышней и слышней. 
 Чи-гук-чхон, чи-гук-чхон, 
 оса-ва!.. 
 Вот он лодку толкает, 
 упираясь ладонями в нос. 
 И плечо рыбака высоко над другим поднялось. 
* * *
 Не стану ловить тебя, белая чайка, 
 не улетай от меня. 
 Увы, государь от меня отвернулся, 
 лишь ты - утешенье мое. 
 Па белом коне с золотою уздечкой 
 среди цветов поскачу. 
 У пяти зеленеющих ив прекрасна 
 в пышном цветенье весна. 

* * *
 Среди молчаливых зеленых гор, 
 У хлопотливых лазурных вод, 
 В порывах свежего ветерка, 
 Под ярким светом вольной луны, 
 Все хвори и немочи миновав, 
 Спокойно до старости доживу. 
* * *
 Всем звездам Большой Медведицы 
 На тоску, на разлуку жалуюсь, 
 Только звезды не отвечают мне, 
 Встречу ль я моего любимого. 
 А рассвет все близится, близится, 
 Я в стихах изливаю жалобы. 
 Может, другом моим, утешителем 
 Станет утренняя звезда... " 

После того как она пропела песни, гостям подали яства. Перед Ли поставили покосившийся столик с отломанными углами, на котором стояла миска лапши и лежали кусок хлеба, кусок говяжьей грудинки, жужуб и каштан. Ему подали почтительно, как министру, но он разобиделся и обеими ногами опрокинул столик. Все почувствовали себя неловко, но юноша разошелся, он размазал рукавом пролитое вино и стряхнул прямо на столик сидящим слева. Какой ужас! Все лицо правителя оказалось забрызганным. Правитель поморщился.

- До чего же отвратительны люди! Это из-за унбонца меня так оскорбили. Зачем я только послушался его?

Но тут заговорил Ли:

- Родители позаботились обо мне и обучили грамоте. Я славно попировал здесь, и с моей стороны было бы невежливо уйти просто так. Вы ничего не имеете против, если я по заданной рифме сочиню стихотворение?

Сидящие слева назвали рифму:

- Плоть - знак "ко", высокий - знак "ко".

Ему дали тушь и кисточку. Ли тотчас написал:

 "В кубках точеных искрятся вина, 
 кровью людской отливая. 
 Множество яств на нефритовых блюдах - 
 это же плоть живая! 
 Капает воск со свечей горящих - 
 слезы народные льются, 
 Громкие песни звучат повсюду - 
 стоны людей раздаются!" 

Сидящие слева прочитали стихотворение и принялись размышлять, а военачальник из Унбона только взглянул, как сразу догадался, в чем его смысл: "Прекрасное вино в золотых чашах - это кровь десяти тысяч людей, роскошные кушанья на нефритовых блюдах - это плоть тысячи людей, воск, капающий со свечей, - это слезы народа, а там, где громко распевают песни, громко ропщет народ".

"Критикует правление и печется о народе - это подозрительно. Некогда Чжоу-синьлан оказался первым среди тридцати шести надо бы и мне пораньше улизнуть", - решил он и сказал правителю:

- Завтра у меня день раздачи риса крестьянам. Я не могу больше веселиться с вами, мне нужно идти, - и ушел.

Тут слуга ревизора вынул ревизорский знак и, забарабанив в ворота, гаркнул:

- Прибыл тайный ревизор!

Вся управа всполошилась. Началась паника. Ломали хэгымы, флейты, перебили комунго и барабаны. Высокие чиновники, словно мыши, бросились врассыпную. Правитель Имсиля, пытаясь надеть шляпу вниз донышком, завопил:

- Кто заткнул отверстие в шляпе? - и как бешеный выскочил наружу. Правитель Чонджу в этой неразберихе уселся на лошадь задом наперед и заорал слуге:

- Куда девалась голова у лошади?.. А... наплевать, поехали быстрее!

Правитель Ёсана до того напугался, что схватил себя за чуб и принялся сам себя тузить.

- Ой, меня кто-то поймал, - кричал он. - Бежим скорей!

Поднялась страшная суматоха. Правитель Чоксона наложил в штаны, ведающий чинами упал в обморок, а уездные чиновники обмочились. Сам правитель Намвона затрясся от страха и, бормоча: "Того гляди, и у меня голова кругом пойдет. Мы тут все потонем в дерьме", - выскочил вон.

А тем временем ревизор отправил во дворец донесение, а намвонского правителя отстранил от службы. После этого он все в управе привел в порядок, разобрался в делах правления, а потом приказал привести узников, и прежде всего - главную преступницу Чхунхян.

Тюремщик привел Чхунхян. Она держалась за кангу и громко причитала:

- Я так просила молодого господина хоть сегодня подержать мне кангу, но он, видно, замерз и куда-то ушел. Сейчас будут решать, жить мне или умереть, а его нет. Не случилось ли с ним какой-нибудь беды? - И она опять заплакала в голос.

Стражник подошел к Чхунхян и сказал:

С сегодняшнего дня ты по приказу правителя поступаешь к нему в наложницы. Приготовься к этому!

- У меня брачный союз на сто лет с сыном прежнего правителя, - возразила ему Чхунхян, - я не подчинюсь его приказу!

Тогда к ней обратился ревизор:

- Гулящая девчонка, как говорится, "ива при дороге, цветок у ограды", а хочет быть целомудренной! Интересно, отчего это ты, подлая кисэн, поверила молодому господину и теперь хранишь ему верность. Станешь моей наложницей! И разговаривать нечего!

- Какой бы я ни была подлой, - возразила ему Чхунхян, - не пойду наперекор самой себе, особенно теперь, после такого жестокого наказания! И вы, правитель, даже не пытайтесь меня сломить! Воля моя неизменна!

- Разве не прекрасна твоя верность?! - воскликнул ревизор и приказал кисэн, что стояли поблизости, снять с нее кангу.

Разве кто-нибудь осмелится не повиноваться его приказанию? Кисэн подбежали и разломали кангу.

- Подними голову и взгляни на меня! - обратился к ней ревизор.

- Не стану я смотреть на вас, - промолвила Чхунхян в ответ, - и говорить больше не буду, лучше убейте меня! Исполните последнее желание несчастной!

Ревизор пожалел ее.

- Как бы тебе ни было противно, подними глаза хоть на мгновение и взгляни на меня.

Чхунхян прислушалась к его голосу, заколебалась и, подняв голову, взглянула: да это молодой господин Ли! В порыве радости она подбежала к нему.

- Какое счастье! Разве случалось когда-нибудь такое? Правда, в древности Хань Синь жил на средства прачки и терпел лишения, а потом стал полководцем при династии Хань. Кто мог заранее это предвидеть? Цзян-тайгун тоже бедствовал восемьдесят лет и удил рыбу на берегу реки Вэйшуй, а потом стал первым министром при государях Чжоу. Разве можно о таком знать заранее? Кто же мог подумать, что любимый, явившийся в облике нищего, окажется ревизором? А могла ли я знать, томясь в темнице, что нынче встречусь с любимым и увижу белый свет? Какое счастье! Мой супруг - ревизор! Не сон ли это? Радость моя бесконечна, и вы, любимый, тоже радуйтесь! Вчера нищим приходил на меня посмотреть, а сегодня стал ревизором - разве могла я об этом знать заранее?

Она плясала и прыгала от счастья. Тут пришла ее мать с рисовым отваром.

- Если уж так обернулось дело, - сказала она, - может, и мое имя занесут в книгу хранивших целомудрие? Ох-ох, досада-то какая! Случались ли у кого-нибудь такие неприятности. Некогда верноподданный Цюй Юань, потерпев неудачу в своих надеждах, бросился в реку Мило и погиб. Бессмертные Бо-и и Шу-ци, храня верность, умерли голодной смертью в горах Шоуяншань. Если б ты последовала их примеру, тоже стала бы знаменитой женщиной. Лучше бы ты бросилась в реку Сян и погибла! - И она с плачем подошла ближе. Тут все чиновники, увидев ее, бросились поздравлять,

- Какое счастье! Какое счастье!

- Что случилось? - спросила с удивлением мать Чхунхян и заглянула в щель в воротах. Тут она подпрыгнула от радости, миску с рисовым отваром отбросила чуть ли не на десять ли и захлопала в ладоши.

- Вот здорово! Когда еще под небесами случались такие необыкновенные дела? И я-то, старая, ни к месту затесалась сюда, вроде коралловых бус, нанизанных на нитку для янтаря, или красных бусин в прическе старика, будто ячменное зерно в треснувшей ступе, словно суп в дырявом котле! Чхунхян попала в ревизорши! А мать Чхунхян - теща ревизора! Правда это или нет? Какое счастье! - В безумной радости она пустилась в пляс. - Вот здорово! Какая радость! Как хорошо! Сначала покинул мою Чхунхян и уехал, а теперь вернулся. Радость мою не измерить, счастье - бесконечно! Пусть у каждого из вас так оставляют дочерей! А если ваши дочери так же преданны, как моя, то и вы скажете, что справедлива пословица: "Не радуйся рождению сына, а радуйся рождению дочери".

Пока она веселилась, намвонскому распорядителю церемониями приказали приготовить все для пира. Все были довольны и поздравляли Чхунхян. Ревизор рассказал ей, как он учился, Как сдал экзамен и пожелал стать ревизором. Чхунхян поведала ему о своих страданиях. Пировали весь день. А потом ревизор призвал слепого и дал ему много золота да похвалил за то, что

правильно нагадал, тюремщика за усердную службу наградил провизией. На следующий день после пира он закончил все оставшиеся дела и отправился с ревизией дальше. Государь, прослышав об этих событиях, порадовался.

- В древности много было таких, кто хранил верность, нынче же это случается очень редко. Какая прекрасная история!

Государь возвеличил Чхунхян и пожаловал ей титул "верной жены". А ревизора похвалил за усердную службу и щедро наградил. Сто раз поклонившись государю и поблагодарив его за милости, ревизор вместе с Чхунхян покинул столицу. Родились у них сыновья и дочери, и вместе они прожили в радости сто лет.

Вообще необыкновенная верность и у замужних-то женщин встречается крайне редко, а тем более у певички - вот что здесь главное! Я записал вкратце эту историю для того, чтобы такая удивительная верность служила назиданием для потомства. А еще, те мужи, что служат государю, ни в коем случае не должны забывать о своих обязанностях!

предыдущая главасодержаниеследующая глава






© Злыгостев Алексей Сергеевич, дизайн, подборка материалов, оцифровка, статьи, разработка ПО 2001–2017
Елисеева Людмила Александровна консультант и автор статей энциклопедии
При копировании отдельных материалов проекта (в рамках допустимых законодательством РФ) активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:
http://mifolog.ru/ 'MIFOLOG.RU: Иллюстрированная мифологическая энциклопедия'
E-mail для связи: webmaster.innobi@gmail.com