Статьи по мифологииНовости Мифологическая энциклопедияЭнциклопедия Тексты легенд и мифовЛегенды и мифы СказкиСказки Ссылки на мифологические сайтСсылки Карта сайтаКарта сайта






предыдущая главасодержаниеследующая глава

К характеристике повествовательного фольклора Филиппин

О первых контактах жителей Филиппин с европейцами я узнал, как и положено, в детстве, знакомясь с историей великих географических открытий. Вспоминается картинка (учебник, географическое лото?), а на ней морской берег, увенчанный пальмами, и печальный бородатый Магеллан, которого колют копьями полуголые люди. Картинка наводила на грустные размышления: человек чуть ли не доказал шарообразность Земли, а его, не разобравшись, убивают... Признаюсь, мне понадобилось немало времени, чтобы уяснить себе, что Магеллан, строго говоря, не был героем и мучеником науки, а висайя, наиболее многочисленная народность Филиппин, к которой принадлежали его воинственные татуированные противники, были людьми по-своему цивилизованными: искусные земледельцы и неробкие мореплаватели, они неустанно совершенствовали свою достаточно сложную племенную культуру, разработали собственную систему письма, взяв за основу, как можно думать, южноиндийскую дравидийскую письменность [см. 5, 50], находились какое-то время в сфере культурного влияния индуизированных государств Малайского архипелага, поддерживали торговые отношения с арабскими странами, Сиамом и Китаем, а за несколько десятилетий до появления европейцев начали прислушиваться к проповедям миссионеров ислама, в роли которых на Филиппинах нередко выступали малайцы с Калимантана и Малаккского полуострова.

Впрочем, сограждане Магеллана, подчинившие вскоре себе большую часть архипелага и толкнувшие его население в объятия католической церкви, мало интересовались филиппинской языческой культурой. Лишь самые просвещенные из них оставили кое-какие сведения о духовной жизни Филиппин, и в частности о филиппинском фольклоре. Так, некоторые материалы по устному народному творчеству висайя мы находим в работе Альсино "История Бисайских островов", написанной в 1668 г.

[49]. Только в XIX в., когда в Европе интерес к фольклору становится среди образованных людей чуть ли не признаком хорошего тона, в колониальных Филиппинах появляются сборники фольклорных текстов. Известна, например, антология, включающая в себя восемьдесят девять висайских сказок о животных, составленная Хуаном Наваретте, приходским священником на острове Самар [см. 43, 310].

Приветствуя в своем знаменитом "Бремени белых" аннексию Филиппин Соединенными Штатами (1898 г.), Редьярд Киплинг на свой лад руководствовался лучшими намерениями, когда призывал Америку послать своих лучших сыновей

 На службу к покоренным
 Угрюмым племенам,
 На службу к полудетям,
 А может быть - чертям.

(пер. М. Фромана)

К счастью, среди сыновей Америки, очутившихся на Филиппинах, были не только почитатели Киплинга, но и ученики Боаса и Кребера, представители американской антропологической школы, умевшие видеть в прошлом изучаемых ими народов далеко не одни только "египетские ночи" (?) и рабство. Именно американцы предпринимают первые капитальные публикации произведений филиппинского фольклора. Без книг Карла Вильгельма Зайденаделя [65], Фзя-Купера Коула [30], Л. В. Бенедикт [27], Клода Р. Мосса [58] или замечательной работы Дина С. Фэн-слера [38] не может обойтись сегодня ни один специалист, занимающийся устным народным творчеством Филиппин.

Среди более поздних публикаций, важных для изучения филиппинского фольклора, следует упомянуть, вероятно, сборники Мейбл Коул [32] и Флетчера Гарднера [40], работу Р. Ф. Бартона [25], обширную подборку сказок, принадлежащую Морису Вановербергу [67], и некоторые другие.

С провозглашением независимости Филиппин после второй мировой войны (1946 г.) на поприще филиппинской фольклористики появляется все больше и больше филиппинских ученых. Только в 60-х годах на Филиппинах выходят по крайней мере три обобщающие работы по филиппинскому фольклору, принадлежащие Арсенио Мануэлю, Франсиско Р. Деметрио и Ланде Хокане [см. 52, 34, 45], а также насчитывающая несколько сот названий библиография филиппинского фольклора [53], к сожалению оказавшиеся для меня недоступными. Филиппинская фольклористка Мария Делия Коронель выступила и в качестве составительницы последнего большого сборника произведений филиппинского повествовав тельного фольклора [33].

Знакомство советских читателей с филиппинским фольклором до сих пор ограничивалось изданным более десяти лет назад маленьким сборником филиппинских сказок и преданий [см. 21]. Настоящее собрание мифов, сказок и легенд, составленное и переведенное Р. Л. Рыбкиным, даст возможность гораздо обстоятельнее познакомиться с повествовательным фольклором Филиппин.

Сборник Р. Л. Рыбкина заключает в себе произведения повествокательного фольклора девятнадцати народностей, представляющих три основные группы более чем сорокамиллионного населения Филиппин, за исключением самой малочисленной, едва насчитывающей 40 тысяч человек группы - негрито*. Остальные три группы также неравны в численном отношении. Более 90% жителей архипелага принадлежат к обращенным в христанство уже в XVII в. народам равнин - висайя, тагалам, илоканам, биколам, нангасинанам, иамнанго, ибанагам, самбалам. Эти и только эти народы еще сравнительно недавно удостаивались названия филиппинцев в отличие от двух остальных близких им в этническом и языковом отношении и примерно равновеликих групп, а именно сохранивших верность своим языческим культам канканаи и набалои, ифугао, букиднонов, манобо, бонтоков, мандайя и калинга и других земледельческих горных племен, а также от свободолюбивых м о р о - исламизированных народностей юга Филиппин (сулусамаль, магинданао, ланао и др.), 300 лет успешно отстаивавших свою суверенность от испанцев, а ныне настойчиво добивающихся фактического уравнения в правах с христианизированным большинством [2, 56 - 64; 8, 641 - 643; 20, 228 - 229 и др.**].

* (Условия существо($ания и образ жизни негрито, как можно думать, самым неблагоприятным образом сказались на народном творчестве и образе мира этой архаической или, скорее, псевдоархаической (см. 47, 180) группы населения Филиппин. В этнографической литературе можно найти сведения о мифологических представлениях негрито, порою отмеченных влиянием христианства [см., например, 64, 73 - 78, 102, 105; 41, 203 - 208, 211 - 227; 51, 113 - 118; 19, 150 - 151], хуже обстоит дело, по-видимому, с полноценными записями их мифов.)

** (О сложной и во многих отношениях трагической судьбе национальных меньшинств Филиппинской Республики с сочувствием пишет И. В. Подберезский в своей интересной и насыщенной информацией книге [12, 32, 54 и т. д.; см. также 4 и др.]. )

Естественно, что в своей попытке представить на суд читателя лучшие образцы филиппинского фольклора составитель столкнулся с фольклорными публикациями самого разного свойства, причем круг его источников оказался ограничен преимущественно фондами московских библиотек, во многих отношениях неполными. К лучшим из публикаций, привлеченных при составлении сборника, следует отнести произведения устного народного творчества тингианов, зафиксированные в 1907 - 1908 гг. Коулом [см. 30], который шестнадцать месяцев прожил среди этого маленького (около 6 тысяч человек) народа северо-западного Лусона. Записанные публикатором преимущественно на языке оригинала на слух, а потом тщательно переведенные на английский язык, сказания тингианов и при вторичном переводе сохраняют свою силу и выразительность.

Публикациям Коула уступает в экспрессивности, но не в полноте, также привлеченный Р. Л. Рыбкиным сборник фольклорных текстов набалои, опубликованный как на языке оригинала, так и в английских переводах Моссом, который прожил среди набалои, на Северном Лусоне, около тринадцати лет [см. 58].

Иным методом записи фольклорных текстов пользовался Фэнслер, книга которого [см. 38] послужила для Р. Л. Рыбкина основным источником по фольклору равнинных народов Филиппин. В соответствии с этим методом, применявшимся многими американскими собирателями фольклорных текстов и уязвимым для критики [см., например, 14, 17], фольклорные тексты записывались не непосредственно собирателем на языке оригинала, а соответствующим образом проинструктированными информантами, фиксировавшими их сразу на английском языке. Нечего и говорить, что в этих английских пересказах, как правило, нет и следа присутствовавших, вероятно, в филиппинских сказках "обрядности", словесной орнаментации, передача которых на иностранный язык требовала бы от информанта специальной переводческой квалификации. Однако для Фэнслера наиболее важной представлялась, видимо, сюжетика сказок [см. 38, XVII], и нельзя не признать, что именно избранный метод помог этому энтузиасту составить за довольно короткий срок (1908 - 1914 гг.) представительный сборник. По существу, тем же методом пользовалась филиппинская фольклористка Мария Делия Коронель [33], книга которой также использована Р. Л. Рыбкиным. Разница заключалась лишь в том, что Коронель стенографировала тексты, которые рассказывались ей по-английски.

Третья группа источников, привлеченная составителем - разного рода филиппинские хрестоматии и популярный еженедельник "Багонг Бухай", в 1956 - 1958 гг. из номера в номер публиковавший сказки и предания. Хотя эти тексты и тагалоязычные, часть из них представляет собой тагальские переводы с языков иных народностей Филиппин*. Уже самая артибуция этих, как правило, недокументированных текстов представляет собой проблему и таит в себе немалые опасности**. К тому же большинство текстов, относящихся к третьей группе источников, оказывается или адаптированными, или подвергнутыми явной литературной правке, которая, по справедливому, как представляется, суждению В. Я. Проппа, недопустима, если речь идет об издании памятников народного творчества [15, 205]. Наконец, нельзя не понять стремления представить в сборнике как можно больше сказок и легенд на "главном" государственном языке Филиппин, однако следует иметь в ввиду отмечаемую одним из ведущих филиппинских фольклористов, Арсенио Мануэлем, сравнительную бедность тагальского фольклора (компенсируемую богатством тагальской литературы [см. 38, XIV]).

* (А переведенный с тагальского миф ифугао о всемирном потопе представляет собой весьма точный перевод английской публикации О. Бейера и Дж. Гарвена, основывающейся, в свою очередь, на испано-язычной записи Хуана Фернандеса Внльяверде [см. 28, 111 - 113].)

** (Так, лишенный явных этнических примет архаический текст "Откуда появились солнце, луна и звезды" опубликован на тагальском языке, но в той же хрестоматии [68] рядом опубликованы также не документированные висайские, судя по упоминающимся в них топонимам, тексты (например, "Легенда о семи островах"). В то же время чрезвычайно похожий миф о происхождении солнца и звезд мы находим у букиднонов [см. 31, 123]. )

Напротив, повествовательный фольклор горных пародов Филиппин отличался еще в начале пашего века исключительным богатством. Его, к сожалению, не столь уж многочисленные образцы, включенные в сборник Р. Л. Рыбкина, позволяют составить представление о характере устного народного творчества филиппинских горцев, которые в последнее время все более быстрыми темпами теряют свое культурное достояние, столкнувшись лицом к лицу с современной цивилизацией индустриального типа. Длительное обособление горных народов Филиппин от их равнинных соседей, более восприимчивых к внешним влияниям, пе было, разумеется, абсолютным, и трудно не согласиться с Коулом в том, что отдельные, например, сказки тингианов о животных могли быть заимствованы у обитающих по соседству христианизированных илоканов [29, 25 - 26]. Однако осторожные выводы Коула о глубоких местных корнях тингианских сказаний, особенно тесно связанных с церемониями, верованиями и культурой этого народа, можно, на наш взгляд, без опасения перенести на соответствующую часть фольклора других горских племен, хотя бы на их порой настойчиво перекликающиеся космогонические мифы. При этом мифы горцев Северного Лусона перекликаются не только друг с другом (факт, который можно объяснить контактными связями кучно живущих здесь горских племен), но и с мифами горцев Миндоро и Минданао, что говорит о культурной общности населения Филиппин в период, предшествовавший колонизации, широкому распространению христианизированной культуры среди населения равнин и в связи с этим превращению территорий, населенных горскими племенами Севера и Юга, в разобщенные резерваты.

За примерами ходить недалеко: если в представляющем маигианскую мифологию близнечном мифе "Мальвай и Далидали" изначально низкое небо поднялось вверх благодаря чересчур размашистым движениям рушившего рис "неудачника" Далидали, то аналогичное представление об изначально низком и создававшем массу неудобств небе и благодетельном ударе песта, приписываемом нередко женщине-прародительнице, мы встречаем в нескольких версиях у багобо, живущих на Южном Минданаэ ("Времена Моны") [см. также 33, 48, 53, 99 - 101], а также у манобо (Северный Минданао) и на севере Лусона [см. 28, 89]*.

* (Любопытно, что у Бейера мифология мангианов рассматривается как "примитивная", мифология горных племен Минданао - как среднеразвития, а мифология племен Северного Лусона - как высокоразвитая.

О культурной общности горцев севера и юга Филиппин пишет также Вальдемар Штёр [66, 119 - 122], отмечая, что на Филиппинах период "низкого неба" оказывается тяжелым, в то время как у народов Малайского архипелага это Золотой век.)

Широким распространением (по крайней мере в пределах Северного Лусона) пользуется, например характерный и для ряда других народов Юго-Восточной Азии [см. 54, 118, 124; 18] миф о потопе и следующем за ним "втором рождении" человечества, заключающем в себе идею "мертвой воды", по словам Эльяде, - лейтмотива палеоазиатских, азиатских и океанийских мифологий, воды, растворяющей, уничтожающей всякие формы, но в то же время обильной зародышами вещей и в потенции своей - животворящей [см. 36, § 60; 37, 146]. Одну из версий этого мифа представляет собой "Миф о потопе", принадлежащий ифугао (с равным правом можно было бы назвать его, делая акцент на заключительной его части, мифом о происхождении смерти как ритуального убийства, обеспечивающего продолжение жизни на земле [см. 37, 122]*. Точно так же, как у ифугао, на двух горах спасаются от потопа мужчина и женщина, давшие начало племенам калинга [33, 219] и боло [см. 26, 186 - 187], причем у первых мужчина догадывается о пребывании женщины на другой горе по отблеску солнца на ее коробочке для бетеля и пускается к ней вплавь в вазе (имеется в виду большая китайская фарфоровая ваза - эталон богатства у ряда племен Филиппин и Индонезии), а у вторых - мужчина плывет к женщине на тыкве. В вышеуказанных источниках не упоминается, правда, о кровном родстве уцелевших от потопа первопредков калинга и боло, зато у набалои и бонтоков это, точно так же как и в "Мифе о потопе", брат и сестра, но нашедшие приют на одной и той же горе [см. 58, № 2] (ср. также 69, где сестра находит приют на вершине горы, а брат - в пещере на склоне, и 65, 487 - 506**; впрочем, в другой версии мифа о потопе ифугао их первопредки спасаются также на одной горе [см. 44, № 4 с]***.

* (Известна и более архаическая концовка этого мифа, где отец принесенного в жертву Игона приказывает надеть его голову на шест и танцевать вокруг нее, чтобы умилостивить его дух, - ритуал, от которого ифугао отказались вместе с охотой за головами (см. 69, 257, приложение Л. Кейса).)

** (В этом тексте, записанном в 1907 г. Зайденаделем от бонтокского сказителя Матью, миф о потопе объединен с мифом о сотворении людей из тростника, версия которого помещена в настоящем сборнике ("Сотворение человека").)

*** (Воспоминание об этом сюжете сохранилось и в мифе о претворении ями в виде не получившей развития темы двух мужей - Дипигангена и Дичакулмана, спасающихся от наводнения на двух вершинах гор (22, 47).

Во второй версии того же мифа на горах пережидает наводнение неопределенное количество людей.)

Впечатление, что мы имеем дело с локальными вариантами одного и того же мифа, усиливается, стоит лишь обратиться хотя бы к фигуре демиурга и подателя благ первонасельникам земли. Действительно, набалойский Кабуниан, созидающий горы ("Откуда появились горы"), убеждающий пожениться первопредков набалои [58, № 2] и добывающий для них рис из подземного мира [58, № 17], почти не отличается от чуть более близкого к массам бонтокского Лумавига (без малого тезки полинезийского Мауи [см. 46, 65]), приходящего на помощь замерзшим на своей горе первопредкам, советующего им затем вступить в кровосмесительный брак и обучающего их разным ремеслам [65, № 1], а по версии боло - собственноручно вызывающего потоп, дабы создать горы на земле [26, 186 - 187].

Что же касается ифугао, у них те же самые функции просто разделены между несколькими богами - горы создает Кабигат [28, 100 - М4] (в набалойском мифе "Откуда появились деревья" тоже появляется Кабигат с верховьев - есть еще помогающий ему Кабигат с низовьев, который похищает деревья из подземного мира), наводнение насылают на людей то запрудивший излишне шумную реку Биган [44, 87], то Кабуниан, возмущенный тем, что первопредки ифугао не чувствуют влечения друг к другу [там же], а в ролях подателей благ и наставников людей выступают то божественная пара Биган и Виган [44, № 4], то Лиддум [там же], то знакомый уже нам Кабигат [28, 100 - 104].

Богатство вариантов, разное распределение одинаковых функций уже сами по себе говорят не только о подобии, но и о различиях мифологии горных народов Северного Лусона, среди которых мы встречаем с одной стороны "суперполитеистов" ифугао, а с другой стороны - канканаи и бонтоков, которых Р. Ф. Бартон считает без малого такими же монотеистами, как иудаистов [23, 9 - 10, 24 - 25; 24, 17]. В той или иной степени каждый по своему оригинальны и иные Жанры повествовательного фольклора горцев, среди которых выделяются сказания тингианов. Сам публикатор именует их "Сказаниями о мифических временах", но подчеркивает, что "лиц, вокруг которых группируются эти истории, не следует считать небожителями или духами. Они представляют собой, скорее, героев в общем смысле этого слова, чья жизнь и подвиги характерны для стародавних времен, возвеличиваемых и прославляемых последующими поколениями" [30, 26].

Другими словами, сказания тингианов представляют собой нечто среднее между мифами и богатырскими, волшебно-героическими сказками, тяготеющими к объединению в цикл, но не сделавшими еще решающего шага от парадигматики многовариантного мифа к синтагматике сказочно-героического цикла. Соглашаясь с Е. М. Мелетинским и его соавторами в том, что основной линии развития от мифа к сказке соответствует демифологизация основной коллизии и выдвижение на первый план семейного начала, сужение коллективизма и развитие интереса к личной судьбе и компенсации социально-обездоленного [7, 99 - 100], нельзя не заметить, что свободное перемещение героев в тингианском космосе (с земли на небо, из человеческих селений в жилище духов, из "этого мира" в тот, где живут "татуированные игороты"*, людоеды или шестиглавый Гавигавен, охраняющий дерево с чудесными апельсинами)**, их неизбежная в конечном счете встреча с суженой / суженым, являющимися поначалу то в виде солнца, то в виде приемыша "лесной хозяйки" - алан, то в виде стайки птиц, то в виде ветки [30, № 3] и т. д., и вообще то значение, которое придается в сказаниях кросскузенному брачному обмену, нередко двустороннему ("Альгаба из Дагалы" [30, № 4, № 6 и др.]), говорят о силе мифического и в конечном счете родового элемента в сказаниях, между тем как непосредственные цели персонажей как будто сводятся к созданию моногамной (преимущественно) семьи и к построению личного счастья (характерно, что в упоминавшемся уже сказании, не вошедшем в данный сборник [30, № 3], Апони-болинаен очаровывает Апонитолау в первую очередь своей женской красотою, в то время как брак с Гимбангонан для него невыносим просто потому, что она "очень большая"). Что же касается двукратного появления Апонитолау в виде жалкого рыбака Дагдагалисита [30, № 9] и в виде грязнули Кагкагакага [30, № 10], они могут быть истолкованы как влияние эстетики "низкого", в конечном счете объясняющейся, по мнению Е. М. Мелетинского, началом эстетизации социально-обездоленного героя [см. 6, 240 и сл.]***.

* (Игороты - редко употребляющееся ныне обобщенное название горных народов Северного Лусона.)

** (Уже эта вполне отчетливая двумирность сказаний ставит под сомнение утверждение Фреда Эггана, согласно которому герои сказаний живут в мире духов [35, 331].)

*** (Заметим, однако, что именно в упомянутых сказаниях, как, впрочем, и в некоторых других, отчетливо выступает характерная в первую очередь для мифов арматура взаимоотношений между свойственниками - шурином и зятем - подателем и получателем женщины (и соответственно получателем и подателем различных благ), рассматриваемая Леви-Строссом в первом томе его "Мифологии" [см. 48]).)

Говоря об общем субстрате религиозно-мифологических представлений горных племен Северного Лусона, Вальдемар Штёр замечает, что равнинные илоканы, равно как и другие христианизированные народы Лусона, с одной стороны, и горные племена Северного Лусона - с другой, имеют, по всей вероятности, общие религиозные корни [66, 119; см. также 8, 641 и др.]. Ощутить эти корни в немалой степени позволяют мифы равнинных народов, а также моро*. Правда, это уже не мифы в строгом смысле слова, представляющие собой "рассказ о божествах и божественных существах, в подлинность которых народ верит" [14, 16] и которые на памяти Бартоиа рассматривались народами Северного Лусона как важное, если не основное, средство воздействия на окружающую действительность [см. 1]. Кое-где сохранилось еще отношение к этим рассказам как к достоверным историям об отдаленном прошлом [см. 43, 315]**, но в основном они дошли до нас в десакрализованиой форме в виде этиологических сказок, в сумме своей составляющих лишь около 8% утерянной во время второй мировой войны "большой коллекции" Фэнслера, при том что из этих этиологических сказок не более 15% имели отношение к основополагающим вопросам мифологии, а именно к происхождению человечества, его производственной деятельности, обрядов и обычаев, а также к происхождению космоса, космических тел и небесных явлений [38, XI]. Тем не менее и эти немногочисленные сказки говорят о многом.

* (Не следует забывать о том, что перед появлением испанских колонизаторов равнинные народы Филиппин в культурном отношении были гораздо ближе к горным племенам, чем теперь. Так, по свидетельству Бейера [28, 93], жертвоприношение свиньи у ифугао чрезвычайно напоминает соответствующую церемонию у висайя, описанную Пнгафеттой [см. 11, 90 - 91].)

** (Безоговорочно верят современные рассказчики в подлинность и сиюминутность сверхъестественных событий, описываемых в быличке, повествующей о встречах людей с различными категориями духов-ингкантос [см. 39; 57], которым в христианизированной части Филиппин нередко приносят еще жертвы [см. 42, 84 - 85]. Этот интересный жанр, количественно не уступающий этиологическим сказкам, к сожалений), не представлен в данном сборнике.)

Достаточно убедительный пример общего мифологического багажа филиппинских "язычников", христиан и мусульман - присущие им всем, как отмечает Штёр [66, 122], мифы об антагонизме солнца и луны. Мифам отим посвящена специальная публикация, достать которую мне не удалось [61]. Однако мифы этого типа представлены в данном сборнике - это пампанганская (Западный Лусон) сказка "Луна и солнце" о том, как солнце, стремясь к мировой гегемонии, выбивает бамбуковой палкой глаз своей сестре луне, и своеобразное, много вобравшее в себя из мусульманской среды этиологическое предание "Отчего бывает затмение луны", принадлежащее моро, географически и культурно много веков изолированным от пампанго. Сюда же относится тингианский миф, в котором солнце в пылу спора бросает песком в луну, уверяющую, что оно слишком жаркое [30, № 73]; набалойские мифы, где солнце то бросает в насмешницу-луну золой, то подстраивает ловушку изначально более яркой луне, причем в обоих случаях, как и у тингианов, луна в результате начинает светить более тускло, чем солнце [58, № 8, 9]. В том же ряду можно рассматривать и миф манобо, согласно которому луна вечно убегает от своего бывшего мужа - солнца, нечаянно сжегшего их детей - звезды [28, 91]*.

* (Соблазнительной выглядит параллель между этиологической сказкой таосуг "Как появилась луна" и тингианским преданием "Как Анониболинаен стала женой солнца", где речь идет о невесте, похищенной солнцем с помощью стебля вьющегося растения [см. также 30, № 35].)

Старые языческие боги в функции повелителей и законодателей (иногда создателей) зверей и птиц - частые гости в этиологических сказках о животных, весьма распространенных у равнинных народов Филиппин: так, сюжет "Суда над животными" (Th Z 49.6), представленный в данном сборнике, пампанганской сказкой "Суд Синукуана", относится, по подсчетам Фэнслера, к десяти наиболее распространенным сказочным сюжетам жителей равнин [38, VIII]. Не исключено, что некоторые из этиологических рассказов принимались еще недавно за чистую монету - например, пампанганская сказка "Почему ворона черная" или тагальская сказка "Как появились обезьяны", переносящие нас во времена первотворе-ния. Однако по мере того как серьезные интонации этиологических рассказов сменяются юмористическими, а их финальный этиологизм заменяется, вытесняется перипетиями основного сюжета [см. 13, 73; 7, 87 и др.], распространяется отношение к этиологическим рассказам как вымыслу, повествованию об удивительном, необычайном, то есть как к сказке. Так, в тагальской сказке "Буйвол и нектарница" отсутствует уже этиологическая концовка, присущая односюжетной сказке моро "Почему цапля ездит на буйволе" [62, 41 - 44], а кумулятивная сказка пампанго "Почему лошадь раздавила яйца птички пугу" построена на том же приеме, что и "Суд Синукуана", но кончается не объяснением некоторых особенностей самцов москитов, а комическим ответом Хуана, воскрешающем в памяти ответ волка из аналогичной русской сказки о кочетке и курице (Андреев, 241 II, ВР II 80).

Идя по следам древних филиппинских богов, мы незаметно ступили в обширную область сказок о животных, еще в 30-х годах довольно распространенных в фольклоре равнинных народов, и даже подошли к воображаемой черте, отделяющей друг от друга две жанровые разновидности этих сказок - зачастую принимающиеся всерьез этиологические сказки и сравнительно более поздние сказки о животных в строгом смысле слова, которые на Филиппинах нередко именуются баснями (фабула). Подавляющее большинство этих сказок весьма далеко, однако, от басенной нравоучительности и басенного аллегоризма. Свободны от них и самбальская сказка "Обезьяна и крокодил", тагальская "Обезьяна, собака и буйвол" и пампанганская и тагальская сказки "Обезьяна и черепаха", представляющие в нашем сборнике три сюжета "животной сказки"*, наиболее популярных среди равнинных народов после "Суда над животными" [см. 38, VIII]. Почти все сказки на эти сюжеты посвящены похождениям обезьяны - излюбленного комического героя равнинных сказок о животных. Однако если в первых двух сказках остроумная и отчаянная обезьяна блистательно надувает крокодила и загоняет своими шутками в могилу прожорливого великана бунгиснгиса, то попытка обмануть черепаху оказывается для нее роковой. Можно полагать, что поражение обезьяны в сказках об обезьяне и черепахе связано с тем, что она нарушает международный моральный кодекс народных сказок, в которых, по словам В. Я. Проппа, хитрость и обман есть орудие слабого против сильного [16, 74]. Заметим, что в некоторых случаях черепаха вообще перенимает у обезьяны роль трикстера - "злого шутника" комической сказки о животных. В пангасинанской сказке "Игуана и черепаха" она, например, разыгрывает бросившую ее в беде игуану почти таким же образом, каким обезьяна разыгрывает крокодила в упоминавшейся выше самбальской сказке (ср. также 63, № 38).

* (Фэнслер именует эти сюжеты "Обезьяна и крокодил", "Сотрудничество зверей", "Обезьяна и черепаха" [38, VIII], но, как мы увидим, в некоторых версиях этих сказок выступают и другие животные.)

Проделки обезьяны или черепахи нередко приписываются героям наиболее популярного среди обитателей равнин сказочного жанра, известного в фольклористике под названием сатирической сказки, порой концентрирующейся в анекдот, порой образующей шванк - цепь анекдотических эпизодов [10, 59]. В своей работе о герое волшебной сказки Е. М. Мелетинский, характеризуя русский сказочный тип - Иванушку-дурачка, говорит, что он "варьируется в пределах между "дураком" - подлинные глупцом и "дурачком"-хитрецом, причем обычно ближе к хитрецу" [6, 226]. В сатирических сказках христианизированных народов Филиппин мы встречаемся с несколькими типами героя. По данным Фэнслера, наиболее популярны здесь сказки о "набитом дураке". Из материалов данного сборника к ним относится тагальский шванк о Ленивом Хуане ("Хуан дурак") и сказка висайя "Хуан Полоумный". Как отмечает Э. К. Менес, непроходимая глупость и лень не мешают Ленивому Хуану, пе чуждому порой приступов своеобразного вдохновения, "стать человеком" и найти наконец свое место под солнцем [56, 90], чего нельзя сказать о Падоле из одноименной сказки моро: рассердившись на варящихся в горшке птиц-носорогов, будто бы грозящих его заклевать, он разбивает горшок и ошпаривается насмерть [62, 87 - 90].

Один из самых поразительных подвигов Ленивого Хуана - погребение заживо собственной матери - приписывается одновременно и комическому герою моро (таосуг и сулу-самаль) - Посонгу. Однако в большинстве фольклорных текстов, записанных недавно на островах Сулу X. Арло Ниммо, Посонг оказывается не дураком, а хитрецом, ловким мошенником, беспардонно издевающимся над великими мира сего и ловко избегающим расплаты. Действие этих сказок переносится в сравнительно недавнее прошлое Сулу, когда здесь правил еще суверенный султан. Социальный протест приобретает в этих сказках эротическую окраску - торжество Посонга над султаном выражается в них в виде совокупления героя с дочерьми или женами султана [59, №№ 1, 2, 3].

Широко распространены и аналогичные сказки висайя о Хуане Пусонге - ловкаче и обманщике. Некоторые мотивы в них полностью совпадают с мотивами сказок о Посонге [59, № 1; 43, 316]. Именно Хуан Пусонг оказывается у висайя героем хорошо известной по фольклору разных народов мира (см. Андреев, 1535 В) сказки о хитреце, который избегает казни через утопление, заманив вместо себя в мешок легковерного прохожего [55, № 1]; тот же сюжет связан с именем Посонга (Пусонга) у моро [59, № 3] и у горцев-мангианов, обитающих на острове Миндоро по соседству с висайя [см. 33, 151 - 154]. Сказки на этот сюжет, уступая по своей популярности сказкам о набитом дураке, почти так же популярны среди христианизированных народов Филиппин, как сатирические сказки о мнимом знахаре (Андреев, 1641, ВР II 98), представленные в нашем сборнике тагальской сказкой "Суан Экет".

В данном сборнике наряду с сатирическими сказками и анекдотами обильно представлены волшебные сказки равнинных народов, в общем единодушно свидетельствующие в пользу "чудесного единообразия" этого жанра, блестяще продемонстрированного в книге Проппа. Так, взяв три сказки нашего сборника, по-видимому представляющие три наиболее распространенных, по данным Фэнслера, сюжета филиппинских волшебных сказок*, а именно сказки "Пабло и принцесса", "Каранкал" и "Кочинанго", убеждаемся, что при всем различии отдельных функций, действующих лиц и их атрибутов первая и третья из них - обе развиваются от недостачи, через встречи с дарителями и приобретение волшебных средств к решению трудной задачи, женитьбе и воцарению героя, тогда как во второй сказке за изгнанием героя следует приобретение волшебныхиом ощников, борьба и победа над антагонистом, троекратное решение трудных задач, а затем возвращение героя к родителям.

* (У Фэнслера они именуются: "Соревнующиеся женихи", "Каранкал" и "Гуатчинанго" [32, VIII].)

Нетрудно убедиться, что почти по всем признакам эти сказки представляют собой завершающий этап движения от мифа к сказке, охарактеризованный Е. М. Мелетинским и его соавторами [7, 99 - 100]: основная коллизия в них демифологизирована, семейное начало выступает на первый план, в фокусе сказки оказывается личная судьба ее героев, а в двух из них итогом является компенсация социально обездоленных героев - дурачка "Кочинанго" и безжалостно изгнанного своими родителями Каранкала. Тот факт, что Каранкал побеждает своего антагониста приемом трикстера, позволяет говорить о том, что в соответствующем тексте проглядывают черты сатирической сказки. С еще большим правом это можно сказать о таких сказках, как бикольская "Хуан и бурин-кантада" или висайские сказки "Хуан Пусонг и Макаандог" и "Хуан Пусонг Полосатый и обезьяна", в которых выступают популярные герои сатирических сказок, побеждающие своих антагонистов с помощью волшебных помощников или путем обмана - явление хорошо известное, например, по восточнославянским сказкам [см. 6, 226].

Обращает на себя внимание то, что некоторые из сказок равнинных народов (в особенности волшебные) говорят о взаимодействии филиппинского фольклора с устным народным творчеством, а отчасти и литературой индийцев, европейцев и мал визированного населения близлежащего Малайского архипелага, однако в лучших своих образцах сказки равнинных народов говорят только о плодотворности подобных контактов.

Прямое или косвенное влияние европейской литературы, вероятно, сказывается в какой-то мере и в тех филиппинских легендах, где мы наталкиваемся на несчастных влюбленных, которые заслуживают к о м-пенсации (семейного счастья) не менее, чем герои волшебных сказок, но соединяются друг с другом в лучшем случае после смерти, превратившись, например, в некую гору (пампангаyская легенда "Кандабский холм", бикольская "Вулкан Майон", висайская "Гора Канлаон"), в сливающиеся реки (тагальская легенда "Две реки у Масили"), растения (висайская легенда "Мальбароса") и т. д. Этот жанр характерен для позднего фольклора равнинных народов и резко отличается от сказки своим объяснительным характером и дидактизмом [см. 3, 5; 9, 12 - 13]*. Фэнслер насчитывал в своей "большой коллекции" 320 "светских" (орогонических и прочих) легенд и 308 рассматривавшихся им отдельно этиологических сказок и мифов. Думается, однако, что для выяснения того, с мифом или с легендой мы имеем дело, безразлично, во что превращается его герой - в гору, ящерицу или бабочку. Отличием здесь может послужить, скорее, то, что легенда - это рассказ не о фантастическом, как в сказке, и не о естественном, находящемся в порядке вещей, как в мифе или в быличке, а о чудесном, то есть достоверном, но исключительном и (внешне) бесповоротном событии, причем немаловажным обстоятельством здесь кажется то, что коль скоро в легенде речь идет о превращении, то это, как правило, однонаправленное превращение человека, воплощение его в некий элемент ландшафта, окружающей природной среды, будь то река, растение или животное. Сказанное никоим образом не исключает того, что в роли легенды может выступать частично десакрализованный миф, переосмысленный и нередко взявший на себя дидактическую нагрузку, вроде самбальской легенды "Как появилась саранча" или тагальского предания "Почему обезьяны умные" с его многочисленными вариантами, широко распространенными у разных народов Филиппин 18. Нередко дидактизм филиппинских легенд приобретает христианскую окраску, а сотворение чуда в них приписывается божественному промыслу, вмешательству девы Марии и т. д. (в большой коллекции Фэнслера подобных легенд насчитывалось 90). Этого рода легенды, среди которых можно встретить на редкость поэтичные [см., например, 63, №№ 16 - 26; 33, 165 - 169], представлены в данном сборнике илоканским текстом "Шляпное дерево" и тагальским текстом "Остров Миндоро", где праведные герои явно принимают под своей крышей двух ангелов, явившихся к ним в рубище нищих. С другой стороны, плодом чистого умозрения представляются основанные на "народной этимологии" тагальские топонимические легенды "Река Пасиг" или "Провинция Батангас", выдающие укоренившееся в сознании филиппинцев уважение к испанскому языку и присущую многим носителям аустронезийских наречий любовь к игре словами - игре словами, едва ли не рожденной на кончике пера, едва ли не находящейся на грани между фольклором и досугом городского или сельского грамотея.

* (Со стороны формы отличие легенд от сказок, по мнению Макса Люти, состоит в том, что сюжет первых, как правило, одноэпизоден [см. 50, 124].)

** (Причем некоторые из них как бы тяготеют в сторону легенды, где мы имеем дело с имеющим "воспитательное значение" превращением - наказанием (см., например, тексты багобо и букиднонов, публикуемые в этом сборнике), в других же, как бы остановившихся на полпути к волшебной сказке, превращение в обезьяну или иного зверя оказывается единственным выходом для обездоленного ребенка, которого всячески третируют то мачеха, то дядя с теткой, а то и родная маменька [см. 65, 552 - 556; 58, 283 и др.].)

Призывами о помощи кончается этимологическая легенда "Река Пасиг", Призывами собрать пока не поздно то, что еще уцелело, горькой констатацией угасания и художественного распада повествовательного фольклора завершаются в наше время по большей части работы фольклористов, не боящихся смотреть правде в глаза. Реки устного народного творчества иссякают и на Филиппинах. Еще в 30-х годах Эгган, приехавший к тингианам через четверть века после Коула, писал, что "предания об изначальных временах" и исполнявшие их сказители по большей части исчезли [35, 331]. В 1966 г. работавшие в висайской провинции супруги Харт писали об отсутствии профессиональных сказочников среди висайя, о почти полной потере интереса к сказкам, о том, что подавляющее большинство их информантов рассказывали сказки, слышанные в детстве и никогда ими с тех пор не пересказывавшиеся [43, 317 - 319]. Скудеет на Филиппинах могучая ассимилирующая сила народного гения, о которой писали А. А. Потебня и А. Н. Веселовский, гения, выходящего навстречу новым материалам, жадно захватывающего и творчески перерабатывающего приобретенные ценности, - за тагальские сказки идут уже "Питонг" и "Почему у медузы нет костей" - с немногочисленными отступлениями пересказанный по-тагальски "Мальчик с пальчик" [см. 38, 299] и классическая японская версия всемирно известного сюжета, попавшая на Филиппины, возможно, в короткий период японской оккупации. "Общественный быт тагалов, равно как и других равнинных народов Республики Филиппин, характеризуется господством капиталистических отношений", - отмечает солидный академический справочник [8, 655]. Какие уж тут сказки! И все-таки... может быть, нет еще оснований терять надежды.

По всей вероятности, вы не найдете на своей домашней карте филиппинский город Лукбан. Не сомневайтесь однако: он существует, как и существовал, в провинции Кесон, на западном берегу Лусона; неподалеку от него вырастает из земли гора Бенахау, а на вершине этой горы живет свирепый молодой бык из чистопробного золота, да-да, тот самый "телец златой", о котором громыхает в своих куплетах оперный Мефистофель. Однажды, много лет назад, досе парес, двенадцать лучших людей Филиппин, а может быть и всего света, решили подняться на гору и сразиться со зловредным тельцом. Вместе с ними был великий Хосе Рисаль - в книгах написано, правда, что испанцы расстреляли его в Маниле в 1896 г., но это не так - Рисаль был старшим среди доев парес. Жуткая буря прокатилась над окрестностями Лукбана к тому времени, когда смельчаки должны были уже очутиться на вершине горы, и все поняли, что телец не на жизнь, а на смерть схватился с двенадцатью друзьями. Буря сменилась тишиной, следом за тишиной пришли неизвестность и ожидание, растянувшиеся на много-много лет. И все-таки не пропала уверенность: однажды вниз по склону горы в обличье великанов спустятся на равнину досе парес, живые и невредимые, с плененным золотым тельцом, и, хотя старики говорят, что это случится перед концом света, разве неизвестно, что конец старого света несет с собой начало нового, в котором, может быть, и все сделаются великанами - с мудрым великанским смехом и громогласными великанскими шутками, с великанской любовью, с "большими и добрыми" великанскими сказками на всех девяноста - или сколько их там - наречиях Филиппин. Нужно только набраться терпения и подождать, подождать...

Б. Парникель

предыдущая главасодержаниеследующая глава










© Злыгостев А. С., дизайн, подборка материалов, оцифровка, статьи, разработка ПО 2001–2020
Елисеева Людмила Александровна консультант и автор статей энциклопедии
При использовании материалов проекта (в рамках допустимых законодательством РФ) активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:
http://mifolog.ru/ 'Мифологическая энциклопедия'
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru